Европа и европейский проект рождались на крови европейских революций. Вместе с тем, «Liberte. Fraternite. Egalite» — это не только политическая повестка перемен (нация — а не сословная монархия, избирательное право, свобода слова, социальная справедливость и пр.), но и реформистский духовный лозунг — свобода веры, братство единоверцев и равенство братьев в обществе. После 1789 года во многих храмах Парижа и других французских городов революционная власть пыталась организовать новые обряды: вместо преклонения Христу — поклонение Высшему, Абсолюту. Чистые идеи об абсолютной справедливости, новая жизнь в новой вере — таков был революционный проект французской революции. Свобода прав и право на свободу — таков стержень французской национальной идеи. Родины политических революций и экспериментов — этот статус Франция отстаивала на протяжении двух с половиной столетий, от Вольтера, Руссо, Робеспьера и Наполеона — до генерала де Голля с его «Европой до Урала» и Франсуа Миттерана с идеей всеевропейского политического объединения.
Революции давно стали историей, но их дитя — европейский проект — только становится на ноги. Миф о старушке-Европе — всего лишь дописывание истории пером современника.
Русская идея — своевременный и эстетически завершенный ответ консервативной русской нации своим реформистским визави в Америке и молодой Европе. Русская идея не только преодолела внутренний духовный дуализм русской нации XIX века (славянофильский «особый путь» и западническое подражательство), но и противопоставила американскому и европейскому прожектерству свою версию вселенского мира — соборность, единство индивидуального и социального, личного и коллективного, человечества и церкви. В основе — идея всеединства, эсхатологическая энергия преображения всего человечества как единственно возможный путь преодоления угрозы вселенской катастрофы. Русское мессианство отличается от революционных социальных проектов, ибо предполагает духовный путь, а не политический. Достоевский, Соловьев, Флоренский, Бердяев и Александр Мень, наш современник, — неполный перечень имен, связавших себя с духовной традицией «русской идеи».
Но трагедия русской идеи — в ее оторванности от социальных процессов. Большевизм и коммунистическая утопия фактически «вырезали» русскую идею из национальной истории. Русская идея не стала идеей национальной. Соответственно, русский национальный проект XIX века (не путать с «советским народом» и «российским национальным проектом» XXI века) так и остался погружен в славяно-западнический дуализм, безответный и исторически безответственный.
Германия объединилась в XIX веке, и этот процесс «единения в нацию» стал основой и сутью национальной германской идеи. Гордые германцы выстраивали в своей исторической памяти Рейхи как тысячелетние вехи, игнорируя законы самой истории. Могучим фундаментом для германского духа стала философская традиция Канта-Фихте-Гегеля-Ницше, где свершалась настоящая революция — революция духа. В нации и в каждой личности имплицируется божественной дух и провидение, и в их воле и праве — реализовать сие и достичь абсолюта в своей исторической деятельности.
Философское благословление на национальную миссию — и жестокое заблуждение, стоившее миру миллионов жертв наци-эксперимента.
Национальная амбиция требует большего, чем только «для себя» — и вот уже на основе объединительных мотивов оформляется национальная амбиция вселенского масштаба: избранный объединенный народ с универсальной верой и знанием, уходящим далеко за пределы христианской истории, имперскими амбициями и мощной жаждущей расширения индустрией.
Германский эзотеризм и нацизм ХХ века — особое, уникальное явление. Вселенскость проекта сочеталась с отрицанием всечелевечности. Впервые, наверное, национальная идея не претендовала на вселенскость, а разрушала ее. Собственно, в этом был заложен и провал национального проекта. Фашистский нацизм был обречен, потому что противопоставил себя миру.
В XX веке мир пережил пик и сокрушительный закат этнонациональных проектов. Крах германского нацизма и сопутствовавший ему крах этнонациональных процессов в Италии, Центральной и Южной Европе сопровождались утверждением новой мультикультурной и полиэтничной формулы нации.
Советская и американская идентичности (а несколько позже — европейская и мусульманская) стали прообразами новых мега-национальных общностей, охватывающих огромные социальные массивы.