Когда люди достигают таких высот, как Чезаре Борджа, они неизбежно наживают врагов. Злобная клевета была принята за истину, несмотря на всю ее нелепость, и попала во все хроники. В течение четырехсот лет эта ложь присутствовала в исторических сочинениях, вызывая отвращение к самому имени Борджа. Никогда еще возмездие не было таким жестоким и долговечным. И только сейчас, в двадцатом столетии, беспристрастные историки разоблачили фальшь этого обвинения.
Влияние общества позволило Казанове в августе 1756 года покинуть отвратительную камеру в тюрьме Пьомби, в которой он провел тринадцать месяцев. Тюрьма называлась так потому, что размещалась она прямо под свинцовой крышей и была просто-напросто чердаком Дворца дожей.
Эта камера, куда лишь ненадолго проникал дневной свет, мало чем отличалась от собачьей конуры, а потолок в ней был таким низким, что высокий ростом Казанова мог стоять там, только согнувшись. Теперь же место его заточения было сравнительно просторным, воздух здесь был посвежее, и зарешеченное окно, из которого можно было видеть Лидо, давало достаточно света.
Тем не менее, он был сильно огорчен этим переселением, поскольку приготовления к побегу из прежней камеры уже близились к концу. Единственным лучиком надежды в этом море безысходности было то, что он не лишился инструмента, который был надежно спрятан под обивкой кресла, переехавшего вместе с Казановой в его нынешнее обиталище. Этот инструмент он изготовил сам из дверного засова длиной около двадцати дюймов, который нашел в куче ненужных вещей в углу чердака, где раз в день ему разрешали немного размяться.
Использовав в качестве точильного камня кусок черного мрамора, добытый там же, он превратил этот засов в подобие острого восьмигранного зубила или своеобразной пики.
Это орудие осталось у него, но теперь, когда подозрения тюремщика Лоренцо усилились и двое стражников ежедневно приходили простукивать пол и стены, воспользоваться им Казанова не мог. Правда, они не простукивали потолок, до которого можно было дотянуться рукой. Тем не менее, незаметно продолбить в нем дыру не было никакой возможности.
Вот почему Джакомо уже не чаял вырваться из тюрьмы, где он провел больше года без суда и даже без надежды, что суд состоится, и где, похоже, ему предстояло провести остаток своей жизни. Он даже не знал точно, почему его арестовали. Джакомо Казанова было известно лишь, что его считали смутьяном. Он «прославился», как распутник, игрок, был по уши в долгах. К тому же — это было уже серьезнее, — его обвинили в колдовстве, а он действительно этим занимался, играя на легковерии простаков. Он мог бы объяснить инквизиторам Светлейшей республики[97], что магические книги, которые у него нашли — «Ключица Соломона», «Зекор-бен» и другие — он собирал всего лишь как забавные примеры человеческого суеверия. Но вряд ли инквизиторы поверили бы ему — они воспринимали магию всерьез. Однако никаких объяснений не потребовалось; его просто бросили в мерзкую крысиную нору, крытую свинцом, где оставили до тех пор, пока один благородный друг не добился для него милостивого разрешения на перевод в более сносное помещение.
Казанова был человеком с железными нервами и железным здоровьем. Красив какой-то особой, дерзкой красотой. Ему едва исполнился двадцать один год, но выглядел он старше, ибо приобрел на жизненном пути авантюриста столько опыта, сколько большинство людей не наберет и за полвека.
Позже, благодаря той же поддержке, которая помогла ему перебраться в другую камеру, он получил еще одну привилегию, ценимую им превыше всего: книги. Желая приобрести труды Маффеи[98], он упросил своего надзирателя купить их, хотя они и не входили в список книг, разрешенных ему инквизиторами. Согласно венецианским обычаям, этот список составлялся в соответствии с рангом сословия, к которому принадлежал узник. Книги стоили недешево, и весь остаток от ежемесячных расходов становился собственностью тюремщика, поэтому Лоренцо, пусть и с неохотой, баловал Джакомо. Как-то он сказал, что этажом выше сидит узник, у которого много книг, и он, без сомнения, был бы рад обмениваться ими.
Согласившись на это предложение, Казанова вручил Лоренцо экземпляр «Рационария» Пето[99] и на следующее утро получил первый том Вольфа[100]. Внутри он обнаружил листок, содержащий в шести строфах парафраз эпиграммы Сенеки «Calamitosus est animus futuri anxius»[101]. Он тут же понял, что нашел способ сообщения с тем, кто мог бы помочь ему совершить побег.
