— Благодаря тебе и твоим родственникам я превратился в посмешище. Ты и сам насмехался надо мной. Иди же смеяться в ад!
В руке Джованни сверкнул клинок. Герцог поднял руку, чтобы прикрыть грудь, но лезвие пронзило ее. Он издал крик, полный ужаса и боли. В смехе Джованни слышались нотки ненависти и торжества. Убийца ударил снова, на этот раз в плечо.
Пронзительный крик Антонии разнесся по всему дому.
Затем раздался громкий ликующий голос Джованни:
— Пико! Пико! Синьор Мирандола! Присмотрите за дочерью!
Раздались шаги и голоса, зажглись огни, осветившие комнату, и, словно в тумане, сгустившемся перед его глазами, первенец дома Борджа увидел бегущих мужчин, полуодетых, с оружием в руках. Однако для него уже не имело значения, что было у них на уме — убийство или спасение. Было слишком поздно. Десять раз клинок Джованни пронзал герцога, но тот сопротивлялся, и убийца, вынужденный крепко держать свою жертву, никак не мог поразить ее прямо в сердце. Поэтому, когда начали собираться люди, Джованни перерезал герцогу горло, завершив начатое.
Он поднялся, весь в крови. Вид его был настолько страшен, что Пико подбежал к Джованни, подумав, уж не ранен ли он. Но Джованни рассмеялся, и Пико успокоился. Кинжалом, с которого капала кровь, мститель указал на распростертое тело.
— Это его кровь — грязная кровь Борджа!
Услышав это имя, Пико вздрогнул, и на лицах сопровождавших его слуг появилось выражение ужаса.
Граф посмотрел на залитое кровью тело герцога, лежащего теперь так спокойно; невидящий взор остекленевших глаз был устремлен на украшенный фресками потолок, а сам герцог выглядел и роскошно, и жалко в своей расшитой золотом одежде из белого атласа, с бриллиантовым поясом, на котором висели перчатки, кошелек и сверкающий самоцветами кинжал, бесполезный теперь.
— Герцог Гандийский? — воскликнул граф. — Как он здесь оказался?
— Как?
Джованни показал окровавленной рукой на открытую дверь комнаты Антонии.
— Вот что было приманкой, мой господин. Выйдя подышать воздухом, я увидел, как он крался сюда, и принял его за вора, каковым он и был. Но только вором, крадущим честь. Достойный отпрыск своего семейства. Я последовал за ним, и вот он лежит здесь.
— Бог мой! — воскликнул Пико. Потом хрипло спросил:
— А Антония?
Джованни резко ответил:
— Она все видела, но ничего не поняла.
И добавил уже другим тоном:
— А теперь, Пико, поднимайте весь город. Пусть все знают, что герцог Гандийский умер смертью вора. Я хочу, чтобы все видели, каково оно, отродье Борджа.
— Вы сошли с ума! — воскликнул Пико. — Думаете, я подставлю свою шею под нож?
— Вы поймали его здесь ночью, и у вас было полное право убить его.
Пико окинул лицо Джованни долгим пытливым взглядом.
Действительно, все рассказанное им как будто полностью согласовалось с недавними событиями и жалобами Антонии. Но Пико знал о вражде между Сфорца и Борджа, и ему показалось подозрительным то обстоятельство, что Джованни оказался способен во всеоружии встретить «вора» и защитить честь дома Мирандола.
Однако он не стал задавать никаких вопросов. Он был убежден, что любое событие надо принимать как должное и благодарить судьбу. Ну, а что касается предложения Джованни объявить Риму, что он осуществил свое право убить этого Тарквиния[96], то Мирандола не собирался следовать ему.
— Что сделано, то сделано, — многозначительно сказал он. — Удовлетворимся этим. Однако теперь нужно замести все следы.
— Вы будете хранить молчание? — воскликнул Джованни, явно разочарованный.
— Я не дурак, — ответил Пико.
— А эти ваши люди?
— Это мои верные друзья, которые помогут вам уничтожить все улики.
И он удалился, призывая дочь, отсутствие которой беспокоило его. Не получив ответа, Пико вошел к ней в комнату и увидел ее лежащей в обмороке на кровати.
Ужасная сцена, свидетельницей которой стала девушка, оказалась слишком тяжелой для нее.
Сопровождаемый тремя слугами, тащившими тело, Джованни осторожно прошел через сад. Возле калитки он оставил слуг ждать, сказав, что пойдет посмотреть, нет ли кого на берегу. Затем открыл калитку и тихо подозвал пажа:Подойди ко мне!
Паж тут же вынырнул из темноты и предстал перед ним. Джованни молниеносно вонзил свой кинжал в грудь юноши. Он сожалел, что вынужден так поступить, но избежать этого было невозможно: оставить слугу в живых значило бы уже на следующее утро попасть в руки папской стражи.
Паж с глухим стоном упал и затих. Джованни оттащил его в сторону, к стене, туда, где другие слуги не могли его увидеть, и, позвав их, приказал следовать за собой дальше.
Выйдя из сада, слуги увидели Джованни сидящим на прекрасном белом коне, том самом, на котором герцог Гандийский ехал навстречу своей смерти.
— Положите его на круп, — приказал Сфорца слугам.
Они повиновались. Процессия двинулась по тропинке к реке. Один слуга шел позади, следя за тем, чтобы тело не соскользнуло с крупа коня, другой впереди, оглядывая окрестности. У входа в аллею Джованни натянул поводья и остановился, чтобы шедший впереди слуга мог подняться на берег реки и осмотреться.
