Этот прославленный член прославленного дома, ведущий свое происхождение от двух королевских родов — Валуа и Бурбонов[56], — производил впечатление человека в расцвете сил. Статный, высокий, он выглядел моложе своих лет. В сером плаще и круглой шляпе с золотыми лентами, сопровождаемый двумя неотступно следующими за ним слугами, он быстро шел, сгорая от нетерпения открыть врата, преграждавшие ему дорогу к осуществлению честолюбивых замыслов, врата, закрытые перед ним теми самыми руками, из которых он теперь надеялся получить ключ к ним.
Он заслуживает вашей симпатии, этот элегантный принц-кардинал, бывший объектом ненависти и коварства безжалостной австрийской императрицы с того самого дня, как он появился при венском дворе в качестве посла короля Франции[57].
Великолепие, с которым он обставил свое пребывание в Вене, превосходило королевское, даже если сравнивать его с блеском французского двора. И это чрезвычайно возмущало Марию-Терезию, придерживающуюся строгих германских понятий. Его охотничьи увеселения, вечеринки, праздники, которые он устраивал по любому поводу, остроумие, пышность и безрассудная экстравагантность, превращавшая эти забавы в сцены из «Тысячи и одной ночи», изнеженная роскошь его свиты и ее невероятная расточительность — все это раздражало и шокировало императрицу.
Мысль о том, что духовное лицо, в нарядной светской одежде, верхом на коне может охотиться на оленей, повергала ее в шок, его нескромный флирт со знатными дамами Вены приводил ее в состояние, близкое к отчаянию, а его элегантность и неотразимое обаяние были для нее лишь свидетельством распущенности, которая могла привести к нравственному разложению всего ее двора.
Она всеми силами сглаживала его пагубное влияние и в конце концов стала плести интриги, целью которых был отзыв посла. Она не пыталась скрывать свою враждебность к нему, и, разумеется, расположению королевы к кардиналу вовсе не способствовало то, что на ее холодную надменность он отвечал иронической учтивостью; это всегда ставило ее в затруднительное положение. Но однажды он зашел слишком далеко в своем злорадстве.
«Мария-Терезия, — написал он Дагийону[58], — в одной Руке держит носовой платок, чтобы вытирать слезы, проливаемые из-за несчастий угнетенной Польши[59], а в другой — меч для продолжения ее раздела».
Сказать, что острый, язык принца был одной из причин Французской революции, кажется, на первый взгляд, сильным преувеличением. Однако это на самом деле так, потому что, не будь этой опрометчивой фразы, у Рогана, возможно, не было бы необходимости в эту августовскую ночь спешить на свидание, в результате которого в руках революционной партии оказалось мощное оружие.
Дагийон опубликовал эту колкость. О ней узнала Мария-Антуанетта, а от нее — ее мать в Вене. Это вызвало у императрицы негодование и обиду, которые не давали ей покоя до тех пор, пока блестящий принц-кардинал не был отозван из Вены. Но даже тогда успокоение не наступило. Разоблачительная насмешка (а если хоть немного знать Марию-Терезию, можно представить, что это для нее значит) вызвала враждебные действия со стороны императрицы, отныне целеустремленно направленные против Рогана.
Кардинал был честолюбив, полон веры в свои таланты и в мощную поддержку своей влиятельной семьи. Он надеялся стать новым Ришелье или Мазарини, первым министром короля, некоронованным правителем Франции, той силой, которая направляет действия монарха. И он наверняка достиг бы своей цели, если бы не препятствия, которые воздвигла на его пути враждебность Марии-Терезии.
Императрица постаралась, чтобы ее ненависть через дочь преследовала его повсюду, даже во Франции.
Как всегда послушная железной воле матери и разделявшая ее обиду, Мария-Антуанетта использовала все свое влияние, чтобы расстроить планы дерзкого кардинала, которого под влиянием матери стала считать опасным и беспринципным человеком.
По возвращении из Вены с письмами от Марии-Терезии к Людовику XVI и Марии-Антуанетте кардинал был весьма холодно принят хмурым королем, а королева отказала ему даже в аудиенции, распорядившись, чтобы он передал письма через придворных.
Раздосадованный кардинал понимал, в чем дело. Он чувствовал, как рука Марии-Терезии управляет Марией-Антуанеттой, а через нее и королем. Его положение ухудшалось. Он, мечтавший стать вторым Ришелье, с трудом смог получить обещанную ему должность главного капеллана Франции, и то лишь в результате настойчивых хлопот своего семейства.
Было ясно: ему не преуспеть, если он не сумеет смягчить суровую королеву. За это кардинал и взялся.
Но на три написанных им королеве письма он не получил ответа. И через другие каналы настойчиво просил он аудиенции, чтобы лично выразить свое сожаление о проявленной им оскорбительной неучтивости. Но королева, находясь под влиянием Марии-Терезии, оставалась непреклонной.
