— Ее величество, — заявила мадам, — затрудняется в уплате первого взноса. Ей не хочется беспокоить вас письмом. Но я подумала, что вы могли бы выказать ей свою преданность и в то же время успокоить ее. Не могли бы вы ссудить ей эту сумму?
Если бы кардинал не сам диктовал Бёмеру письмо, которое тот вручил королеве, он непременно заподозрил бы неладное. Но поскольку все обстоятельства были, как он считал, ему известны, он начал обдумывать предложение мадам де ла Мотт. Роган был очень богат, но в неменьшей степени расточителен.
Кроме того, положение усугублялось тем, что его племянник, князь Гэменэ, оказался банкротом, причем его долги составили почти три миллиона ливров. Для кардинала было естественным — да и фамильная честь требовала — принять его бремя на свои плечи.
Ссудить такую большую сумму немедленно он никак не мог. Не мог он и занять денег: слишком мало времени было для этого.
Его озабоченность по этому поводу возросла еще больше после получения письма от ее величества, которое мадам де ла Мотт принесла ему 30 июля. Королева писала, что первый взнос не может быть сделан до 1 октября, к тому же к этой дате, несомненно, будет уплачена только половина пересмотренной суммы, — семьсот тысяч ливров.
Вместе с письмом мадам де ла Мотт передала кардиналу тридцать тысяч ливров, которые представляли собой проценты от суммы выплаты, ими королева надеялась успокоить ювелиров.
Но это было не так-то легко. Бёмер, терпение которого лопнуло, категорически отказался согласиться на отсрочку платежа, а также от получения тридцати тысяч ливров, разве лишь в счет уплаты взноса.
Кардинал был весьма взволнован. Нужно было что-то срочно предпринимать, иначе его тайные отношения с королевой могут стать явными, а это означало неизбежный скандал. Он пригласил к себе мадам де ла Мотт, рассказал ей обо всех новых обстоятельствах, связанных с ожерельем, и просил помочь как-то уладить дело.
То, что она сделала, могло бы немало удивить его.
Понимая, что наступил кризис и требуются смелые шаги, она послала за Босанжем, более уступчивым партнером.
Тот пришел в дом на улицу Нёв-Сен-Жиль и заявил, что он обманут.
— Обманут, вы сказали? — Она резко рассмеялась. — Скажите лучше, надут, мой друг. Вы стали жертвой мошенничества.
Босанж побледнел. Его выпуклые глаза на бледном лице, казалось, еще больше округлились.
— Что вы сказали, мадам? — спросил он хрипло.
— Подпись королевы на письме кардинала — подделка.
— Подделка?! Подпись королевы? О, мой бог! Откуда вы это знаете, мадам?
— Я видела ее, — ответила она.
— Но...
Ноги уже не держали его, он опустился на стул, стоявший рядом. Забыв об этикете, машинально, почти в забытьи, он вытирал капли пота, выступившие у него на бровях, затем снял парик и вытер голову.
— Не нужно попусту переживать, — сдержанно сказала Жанна. — Кардинал Роган очень богат. Вы должны надеяться на него. Он заплатит.
— Заплатит ли?
Надежда и сомнение слились в этом вопросе.
— Что ему остается? — сказала она. — Разве можно предположить, что он позволит разразиться скандалу вокруг его имени и имени королевы?
Босанж увидел наконец просвет. Где здесь добро и зло, кто виноват — эти вопросы были для него второстепенными.
Главное то, что ювелиры смогут получить те миллион четыреста тысяч ливров, за которые было продано ожерелье. Поэтому Босанж с такой охотой уверовал в слова мадам де ла Мотт.
К несчастью для всех вовлеченных в это дело, в том числе и для ювелиров, Бёмер не был настроен на компромисс. Напуганный сообщением Босанжа, он решил действовать незамедлительно. Бёмер помчался в Версаль, намереваясь увидеть королеву. Но королеве, как мы знаем, он надоел уже донельзя. И он должен был удовлетвориться изложением своих просьб вперемешку с требованиями мадам де Кампан.
— Вас надули, Бёмер, — сказала сразу же первая фрейлина королевы. — Ее величество никогда не получала ожерелья.
Но убедить в этом Бёмера ей не удалось. Доведенный до ярости, он вернулся к Босанжу.
Босанж, хоть и был сильно встревожен, однако сохранял спокойствие. Кардинал, настаивал он, был их поручителем.
Невозможно сомневаться, что он будет стараться, чего бы ему это ни стоило, выполнить свои обязательства, дабы избежать скандала.
Так оно, конечно, и было бы, если бы не этот поспешный визит Бёмера в Версаль.
Вскоре ювелир был вызван в Версаль по поводу изготовления пряжек.
Королева приняла ювелира наедине, и сразу же стало ясно, что пряжки были лишь предлогом для разговора.
Она потребовала, чтобы он объяснил смысл сказанного мадам де Кампан.
Бёмер не мог избавиться от ощущения, что с ним, по-видимому, шутят. Разве он не написал и не передал лично королеве письмо, в котором благодарил ее за покупку ожерелья, и разве это письмо не осталось без ответа, в котором подразумевалось, что ожерелье находится в ее руках? Безумно раздраженный, он говорил не так, как подобает разговаривать с королевой.
— Смысл, мадам? Смысл заключается в том, что я требую оплатить ожерелье, терпение моих кредиторов иссякло. Если вы не прикажете сделать это, я разорен!
