— Кажется, горим, — почти уверенно прошептало чудовище.
Я отчетливо ощутил запах паленого.
— Ничего не слышу. — Я приготовился к новому испытанию судьбы.
Со стороны пилотской кабины открылась штора и появилась с побелевшим от страха лицом стюардесса. Она озабоченно, не удосужившись даже улыбнуться пассажирам, быстро прошла в хвостовую часть самолета. Запах усилился до таких пределов, что не признавать его существования было бы просто смешно. Потом сзади, по центру салона, потянулась голубая прожилка дыма. Чуть позже еще и еще.
— Да, на сигаретный дымок-то не похоже, — с каким-то радостным самоистязанием пропел сосед, упреждая мои возражения.
Что и говорить, не табаком пахло.
— Вот она, ваша судьба судеб, как вы изволили выразиться. Нет уж, пардон, я скажу по-другому: одна паршивая овца все стадо портит.
— При чем тут овца? — сохранял я человеческое достоинство. — Какая овца?
— Та, у которой на руке написано погибнуть в самолете, — изрек черный человек и нагло сказал: — Дайте руку.
Я от неожиданности протянул ладонь. Потом вдруг опомнился, но тот уже вцепился в нее:
— Так и есть, смотрите: вот линия жизни, вот излом, обрыв, крушение…
Я присмотрелся и увидел лишь однобокое дерево с ветвями по правую сторону, а мой сосед докончил, как отрезал:
— Ваше дело — труба!
Сзади послышалось тележное поскрипывание, пронесся радостный вздох. Я оглянулся. Наша самолетная хозяйка, уже в белом переднике и чепчике, катила, подталкивая перед собой, аппетитно дымящийся обед. Неожиданное и, в общем, приятное событие подействовало на меня самым удручающим образом. Я оцепенел и сидел недвижимо, мрачно глядя на нераспечатанный бифштекс. Рядом на подлокотниках лежали мои обессилевшие руки. Чуть подальше, слева, с отчаянным урчанием доедал отмеренное Аэрофлотом мясо хиромант. Я глядел перед собой, а видел не серебристый пакет, не белой пластмассы одноразовый прибор, не красивый, цвета знамен французской республики пакетик горчицы, а черную лохматую бороду, обильно политую жиром. Подлец ел с аппетитом. Ловко пододвигал ножиком картофель, посыпал перцем, солил, нарезал небольшие ломтики бифштекса рубленого, отламывал белый хлеб, виртуозно намазывал сливочным маслом и запивал минеральной водой. «Да что же это такое? — жаловался я про себя. — Нужно что-то сделать, совершить хоть малое, но реальное действие». Собрав в кулак остатки воли, чуть не кряхтя, я потянулся к столику. Тревожно, как самолетная обшивка, захрустела под пальцами еще теплая фольга. Снизу она оказалась горячее, но я, обжигая пальцы, сдернул крышку и ужаснулся. Мой бифштекс безнадежно сгорел.
Тем временем сосед покончил с обедом, тщательно вытер бороду, приспустил ремень безопасности и выдохнул:
— Кормят как на убой.
Я был окончательно раздавлен. Не очередной идиотской шуточкой, а бифштексом, и даже не самим до основания выгоревшим куском мяса, а тем совпадением, той зверской игрой случая, по которой именно мне он и достался. И тут меня осенило. Ведь это же не мой бифштекс и это не мое место, а негодяя в черном, и бифштекс его, и, следовательно, не я, а он, он — та самая паршивая овца, из-за которой мы, может быть, все погибнем! Ну погоди же! Я вежливо поблагодарил стюардессу и решил действовать.
Первым делом я демонстративно пристегнул ремень безопасности. Потом с интересом оглянулся вокруг. Трещина, так умело обнаруженная соседом, расползлась на полпальца. Не громко, но достаточно ясно я обратил внимание соседа на этот бесспорный факт. Потом я поделился с соседом некоторыми соображениями по части разгерметизации на высоте в десять тысяч метров. Ясно было, что внешняя оболочка самолета уже наполовину потеряла свои защитные свойства. Иначе откуда свежий воздушный свист и горка снега между стекол иллюминатора? Затем я закурил сигарету и как бы случайно начал стряхивать пепел на мягкий ковер. Сосед мой притих и даже оцепенел. Вдохновленный удачным началом, я пошел в наступление. Я ему припомнил все: и угонщиков, и ружье, и движки. Я рассказал соседу, как действует группа захвата, и насчет случайных пусков боевых ракет класса земля — воздух упомянул, а в довершение всего вызвал стюардессу, попросил спасательный жилет и тут же под смех пассажиров его надел. «Смейтесь, смейтесь!» — кричал я соседке. Черный человек был ни жив ни мертв. Тем временем самолет как-то странно дернулся и начал потихоньку снижаться. «Рановато, — пронеслось в голове, — еще добрых сорок минут до посадки». Я прислушался. Резко изменился режим работы двигателя. Собственно, и работы никакой не было. Осталось одно — долгий протяжный вой.
— Снижаемся? — то ли спрашивая, то ли сообщая, вскрикнул я и, подтолкнув соседа локтем, прибавил загробным голосом: — Падаем.
