Марий отказался от поспешного, преждевременного противостояния: слишком много зависело от результата. С ранней весны до середины лета мы, словно тени, следовали за варварами, наблюдая и выжидая, пока коричневые повозки обозов медленно продвигались извилистыми тропами по долине По. Мы лежали в их грязи и слепли от поднятой ими пыли; каждую ночь мы видели огни их походных костров и нюхали аромат жарящегося на углях мяса.
И все это время Марий непреклонно и целеустремленно продолжал обучать наше войско, стремясь умножить общие силы. Однако мне больше всего из этого похода запомнилась странная красота этой страны: болота, где журавли и бекасы пьют кровавый рассвет, камышовые чащи, где скрываются вепри. В тех обширных равнинах, где под летним солнцем болотную зелень медленно поглощает темно-коричневая пыль, а ручьи в своих гравийных руслах становятся лишь тонкой нитью жизни, все бури и невзгоды нашего похода вдруг исчезали в необозримом покое ночи, оставляя лишь несколько почерневших камней, мусор, который будет смыт первым же дождем, навязчивый запах мочи, и кухни, и человеческого присутствия.
В Верцеллах к концу июля, когда равнина с увядшими деревьями дышала жарой, Марий решил дать сражение. Но даже в этом критическом положении он не забывал о своих личных врагах: казалось, мысли его наполовину заняты Римом. На центуриатной комиции, проведенной в ночь перед сражением, Марий официально назначил меня и Катула командовать в центре, и после тщательного тактического совета было решено, что главный удар должен быть нанесен с флангов им самим и его новым легатом, Аквилием[64]. Аквилий был унылым, добросовестным, нечестолюбивым человеком: подобное оскорбление вряд ли могло быть рассчитано лучше либо представлено менее публично. Уголком глаза я наблюдал за лицом Катула: оно выражало скуку и презрение. Два моих старших центуриона раздраженно перешептывались друг с другом. Марий сидел и выжидал первого слова неподчинения. Его не последовало. Вместо этого Катул задал ему простой тактический вопрос на греческом. Марий, конечно, никогда в жизни не знал ни слова по-гречески: он считал свою невежественность достоинством. Он покраснел, что-то невнятно буркнул и распустил всех.
Снаружи разразилась летняя гроза; в паре миль от нас слышался бой взбесившихся барабанов кимвров. Я вспомнил бой других барабанов — нумидийцев во время нашего кошмарного марша от Мулухи до Цирты: это было плохим предзнаменованием.
Каждый ребенок знает, что сражение при Верцеллах было выиграно, а вот кем — это другой вопрос. Если я заявлю, что моя честность не позволяет мне унизить память Мария и еще меньше — раздувать собственные притязания на славу, и что я раз и навсегда вознамерился устранить ложь, которая, когда мы возвратились, распространялась по Риму злонамеренными политиканами, которые никогда в жизни не держали меча в руках, то прежде всего я хочу отдать должное войску, никогда не бывавшему в боях, легионеры которого оказались гораздо более умелыми вояками в этом отчаянном сражении, нежели превозносимые Марием ветераны.
Все дело в том, что планы Мария изначально были мертворожденными. Я помню то жаркое летнее утро, словно было оно вчера: клубящиеся облака пыли, режущее слух улюлюканье кимврской конницы, их шлемы, изображающие головы диких животных — медведей, львов и волков, с разинутыми, голодными пастями, — украшенные огромными гребнями из перьев; их длинные мечи и блестящие белые щиты. Их первый бросок с флангов увлек Мария в долгое преследование; копыта их коней подняли такую плотную пыль, что мы совсем потеряли связь. Позднее я узнал, что Марий провел много времени, блуждая туда-сюда со своими людьми, в полной растерянности и изумлении; но в тот момент я лишь видел огромную массу пехоты варваров, которая, волна за волной, медленно шла на нас, и ее передний ряд длинноволосых и тощих воинов был закован цепями, талия к талии, словно кучка рабов. Вокруг нас в замешательстве топталась конница: именно тут решалось, будет выиграно сражение или проиграно этой стене лязгающих, облаченных в железную броню, размалеванных в синий цвет гигантов.
Солнце светило нам в спину; мы были привычны к жаркому климату; мои солдаты обучены предельной выносливости. У них не было шанса обратиться в бегство при виде многочисленных орд варваров; каждый видел лишь врага напротив него, и ряды колебались вперед и назад в тесно спаянной стонущей массе. Кимвры, привычные к альпийским снегам, сильно потели; многие из них падали без чувств или замертво от жары, ведь слепящее солнце било им прямо в глаза. К тому же короткий меч доказал в бою свою ценность. Чтобы воспользоваться копьем или длинным ятаганом, не было места; можно было лишь бить и колоть, локоть к локтю, и люди падали там, где стояли, а потом их топтали ноги их же товарищей, когда те отступали назад. Воздух был наполнен отвратительным воем и криками, металлическим звоном мечей о щиты; небо потемнело от клубов поднявшейся пыли.
