Вот таким образом она встречала все наши общие проблемы, с честностью, которая так далеко превосходила обычную прямоту и содержала больше сердечности, нежели непринужденная обходительность кокетства, которая всегда, или просто мне так кажется, скрывает презрительные оттенки: неуклюжий медведь, подкупленный медом. Клелия никогда не льстила и не подхалимничала; однако никто не мог бы лучше ее очаровать собравшихся гостей.
Я чувствовал некоторую растерянность, размышляя о том, как сообщить эту новость Корнелии; впитав театральные традиции, я опасался чреватых отношений между падчерицей и мачехой. Но мне не нужно было волноваться. С момента их первой встречи Корнелия полюбила Клелию молчаливой, преданной любовью. Больше того, они инстинктивно понимали настроения друг друга, и я осознал, нанеся удар разочарования собственному чувству самооценки, что многие черты своей застенчивой, темноволосой, красивой дочери я впервые узнавал глазами Клелии. Почему-то они были на удивление похожи; и Корнелия, которой теперь перевалило за двадцать, подчеркивала это сходство, подражая Клелии в речи, одежде и поведении.
Дом в каждой комнате носил отпечаток индивидуальности Клелии: не зачеркивая мою, но смешиваясь с ней. Более того, она обладала прекрасным чувством формы, которой недоставало моей беспорядочной любви к роскоши. Ее такт также способствовал преодолению самой нелегкой перемены моего образа жизни. Клелия никогда не выражала никакого неудовольствия относительно моих нерегулярных часов приема пищи и привычек и не обижалась на присутствие за моим столом таких людей, как Метробий. Но постепенно ее пример и влияние, глубокая страсть, которая возникла у меня к ней, стали давать мне все больше оснований пребывать скорее дома, чем где-либо еще; а абсолютная честность, с которой она относилась к Метробию, ее отказ показать уступчивость его злости или гневу в его личных намеках скоро заставили его искать менее смущающую компанию в другом месте.
«Бесплодные годы, — сказал я себе, — ушли навсегда; я нашел и точку опоры, и цель своей жизни».
Фортуна, должно быть, мрачно улыбнулась, услышав мои слова; и старик, которым я теперь стал, записывая их, эхом повторяет эту усмешку Фортуны. Потребовались годы горького опыта, чтобы понять, что человек не может измениться так легко, что его желания становятся беспомощны, когда им противостоит жестокая действительность его низменной натуры.
Что бы я ни делал, к каким бы идеалам ни прибегал, я не мог стереть уродство — отпечаток моей прежней жизни, уродство, внешним признаком которого было мое обезображенное лицо. Я был подобен какому-то чахлому деревцу, лишенному света, которое сделали бесформенным дующие с одной стороны ветры, которое безнадежно борется, чтобы тянуться вверх своими скрюченными и искалеченными ветками к дающему жизнь солнцу.
Как такой человек мог бы использовать дар абсолютной власти?
Что он должен думать о тех замечательных идеалах, которым фанатик или богатый дилетант потворствует с таким неутолимым оптимизмом? Может ли он видеть человеческую натуру как вовсе не пагубное и беспринципное отражение его собственного несчастного положения?
Приблизительно два месяца спустя после моей свадьбы Руф, Сцевола, Ливий Друз и я встретились, чтобы обсудить наши планы на будущее. Марий вернулся из своей поездки в Азию; думаю, что мы все слегка нервничали в ожидании того, что он скажет или как поступит. Он поселился в большом уродливом немодном доме около Форума, где мог, по его собственному выражению, находиться в центре общественной жизни Рима; но атриум его нового дома оставался огорчительно пустым. Большинство людей, сказать по правде, сочло этого страдающего подагрой краснолицего вспыльчивого старого крестьянина удручающим занудой; и немногие, конечно, могли бы тогда предсказать ужасы этого краткого возвращения его к власти.
Тогда на этой встрече Сцевола (который в конце своей жизни обратился за должностью претора и получил ее) сказал нам, что договорится, чтобы его сделали губернатором Азиатской провинции на установленный законом год после окончания его преторства. Он возьмет с собой Рутилия легатом, и их главной целью будет просто-напросто применять закон так, как он гласит, и уничтожать с абсолютной справедливостью коррупцию в финансовых кругах.
Мы с Руфом обменялись быстрыми взглядами. В мягком свете он выглядел моложе; казалось, рыжеватый оттенок его жестких волос все тот же, что и двадцать лет назад.
«Они состарились, — думал я, — оба, а Сцевола погружен лишь в себя и в свои юридические прецеденты. Смогут ли они выстоять против аргентариев и купцов провинции, если те объединятся?»
— Рутилий Руф останется в провинции после того, как закончится срок моей службы, — сказал Сцевола. — Он не возвратится в Рим до тех пор, пока не будет назначен преемник, а я лично позабочусь, чтобы он был соответственно защищен от любого незаконного судебного преследования.
