Карамело полностью

Вдалеке видна покосившаяся церковь, прислонившаяся к basílica как borracho. На углу перед церковной площадью мужик, одетый победнее, чем Кантинфлас, неуклюже бредет un borrachito, напоминая мне мешок с грязной одеждой. И что это висит у него внизу? Я не догадываюсь, пока не подхожу ближе.

Ay, да это его штука. И хуже того – на ней сидит зеленая муха, словно большая зеленая блестка.

¡Сórrele, córrele! Беги, беги! Мое сердце мчится впереди меня. Ay, qué feo, feo, feo[382]. Я слегка дрожу, когда сворачиваю за угол и поворачиваю назад, к дому Бабули на улице Судьбы. Я забыла о воздушных шариках, молочном желе, о торговцах печеньем перед церковью, о тыквенных quesadillas, о вате меж моих ног. По пути к дому Бабули я забыла обо всем, кроме того, что нужно поскорее забыть ту страшную пиписку с мухой на ней.

По возвращении я ложусь в постель и делаю вид, что мне плохо из-за месячных, и так избавляюсь от необходимости съесть тарелку mole, чего ожидает от меня Бабуля: «Нет, спасибо».

Сворачиваюсь вопросительным знаком и натягиваю на голову одеяло. Стараюсь ни о чем не думать, но те вещи, о которых я стараюсь не думать, всплывают в моем сознании, как утопленники. Зелено-бело-красное желе с мертвым жуком на нем. Кукурузный початок в сточной канаве. Волосатая манговая косточка. Муха на пиписке пьяного мужика. Толстый кусок ваты, словно tamal, у меня между ног. У меня в голове ревет река. И все вокруг затопляет грязная вода.

– Она говорит, что не голодна. Представляешь! Она всегда была такой привередливой. Я считаю, во всем виноват Иносенсио.

– Может, ее что-то сильно напугало, – говорит Тетушка. – Так ведут себя девочки, когда кто-то сделал им что-то плохое.

– А тебе откуда знать? С тобой ничего подобного не случалось.

– А тебе откуда знать, что со мной случалось?

Что правда, то правда. Ни о чем таком Бабуля не знает. Все эти годы она замечала дочь, только если хотела сказать ей: «Передай мне вон ту тарелку». Уж слишком она была занята Нарсисо и Иносенсио. Но что она могла с этим поделать? Они нуждались в ней, а дочь была независимой и не рассчитывала на заботу о себе.

– Откуда тебе знать, что со мной случалось?

В комнате стоит плотная тишина. Повсюду летает пыль, выделывая пируэты и кувыркаясь во вспышках солнечного света.

Из Бабулиного горла вырывается что-то подобное рыку. А затем она приближается к дочери как готовый напасть зверек, как сам дьявол, посланный забрать ее.

– Ты эгоистка и всегда была эгоисткой! – кричит Бабуля, колотя кулаками по телу дочери. Бум, бум, бум. – Всегда сама распоряжалась своей жизнью, всегда, всегда, всегда. Ненавижу тебя!

Ошеломленная Тетушка бежит в ванную комнату и запирается там, ее тело сотрясается от рыданий.

– Выходи оттуда, ты, испорченная escuincla.

– Не выйду. Никогда!

Никогда. Навсегда. Никогда. Но жизнь коротка, а «никогда» длится долго.

У Бабули такое чувство, будто дочь заколола ее вилкой. Жестокосердная дочь! Испорченная, эгоистичная девчонка! Тетушке же кажется, что мать избила ее молотком. Скандальная безумная старуха! Спустя какое-то время Тетушка слышит, как Бабуля идет в свою спальню, хлопает дверь, в замке поворачивается ключ, скрипят дверцы орехового шкафа, вздыхают пружины кровати. Тетушка всегда хотела лишь того же, чего хотела Бабуля. Любви. Она, что, слишком много требует от матери?

Бабуля бросается на кровать и натягивает на лицо caramelo rebozo, дабы утихомирить боль в глазах. Неблагодарная девчонка!

И на противоположных концах дома каждая из них клянется, что, пока она жива, никогда не заговорит с другой. Но жизнь коротка, а гнев долог.

– Смотри. Я целую крест в знак того, что говорю правду, – говорит Тетушка, целуя большой и указательный пальцы. В темноте светится зеленый циферблат будильника. Стена озаряется светом фар каждый раз, когда мимо проезжает машина. Бледнолицая Тетушка лежит на одной из кроватей, я на другой. Слышен ненавязчивый шум дождя, окна также полны им. По стене быстро ползут тени дождевых капель, словно она плачет.

Тетушка только что выключила телевизор, по которому показывали какой-то черно-белый фильм.

– Фильм моей молодости. Тин-Тан в Chucho el remendado[383]. Это было не так уж и давно.

Тетушка, стоя ко мне спиной, надевает ночную рубашку. Мексиканские женщины всегда одеваются и раздеваются, стоя к тебе спиной и только в темноте. У Тетушки фигура как у русалки. На исходе спины у нее большая черная родинка, красивая и идеальная, как кнопка лифта. Однажды, когда я была маленькой, то попросила у нее разрешения потрогать ее. И как это уродливые вещи могут быть такими прекрасными?