Смотрю на то, как мир внизу занимается своими делами: едут машины, из репродуктора доносится какая-то непонятная версия «Вальса цветов», попрошайки попрошайничают, женщины продают розовые меренги, продавцы крема из морских ушков, продавцы пилочек для ногтей, студенты, клерки. Все они были здесь всегда и всегда будут. Миллионы жителей. Некоторые из них коренастые коротышки, другие худы и высоки ростом, некоторые очаровательны, есть среди них люди жестокие, противные, ужасные, до невероятности раздражающие, но все они кажутся мне прекрасными. Самыми прекрасными на свете.
Подумываю о том, чтобы пойти к Ла-Вилле, просто чтобы посмотреть на Бабулин дом, походить по окрестностям, но не могу сдвинуться с места. Пишу в свой дневник. Слоняюсь без дела в майке Эрнесто и прошу горничную уйти. Заказываю на завтрак
То и дело стою на балконе и вбираю в себя все вокруг. Я так счастлива, что мне хочется кричать, но что я скажу? У меня не хватает слов выразить свои чувства. Решаю написать песню и заполняю одиннадцать страниц дневника детским лепетом, записанным таким мелким и непонятным почерком, что они становятся похожи на вязку крючком. Проходит то ли несколько часов, то ли минут, я не знаю, и мне это все равно.
Слышу, как в замке поворачивается ключ, и мое сердце превращается в тугую спираль, и я заглатываю Эрнесто – руками, ногами, ртом. Мне хочется, чтобы он снова растворился во мне. Хочется стать им и чтобы он стал мной. Хочу опустошить себя и наполниться им.
– Нет, не надо. Не надо, не надо, не надо… – говорит Эрнесто и отталкивает меня от себя. – Не надо, – снова и снова повторяет он.
Губы у него дрожат. Он похож на деревце перед дождем.
– В чем дело? Эй, Эрнесто, не плачь, пожалуйста.
Но все бесполезно. Его лицо морщится, на него нападает приступ икоты. Я не знаю, что делать. Такое впечатление, будто он украл у меня все слезы. И мне приходится нащупать на тумбочке скомканную бумажную салфетку и протянуть ему.
– Вот, – говорю я. – Она не слишком грязная. – Он отстраняется.
Я не могу вытянуть из него ни слова. И я смотрю, жду и недоумеваю.
И наконец он рассказывает мне историю, такую невероятную, что вы решите, будто я выдумала ее.
– Лала, мы с тобой, мы не можем… – бормочет Эрнесто между всхлипываниями. – Я не могу жениться на тебе.
Мой рот кривится, словно он ударил меня палкой.
– О чем ты говоришь? – Стараюсь, чтобы это прозвучало жестко, но получается тоненько и визгливо. Смотрю на него, будто никогда не видела прежде, и в каком-то смысле так оно и есть. Он словно испускает свет. Стараюсь сесть поближе к нему, даже на него, но он опять отталкивает меня.
– Позволь мне сказать, – серьезно говорит он, не глядя мне в глаза, словно не может посмотреть мне в глаза. Он пересаживается на стул у кровати и становится похож на адвоката, готового сообщить плохие новости. – Я ходил на мессу в церковь напротив, и до мессы там была исповедь. И я разговаривал со священником. Рассказал ему, как мы очутились здесь, ты и я. О том, что моя мама не знает, где я сейчас. И он заставил меня задуматься.
Эрнесто замолкает, словно ему трудно облечь свои мысли в слова. А затем наносит удар:
– Мы с тобой грешники, Лала. Ты и я. Мы не можем просто убежать и ждать, что поженимся и все будет хорошо. Секс нужен только для продолжения рода. Так говорит Церковь. А мы еще неженаты. И я не могу жениться на тебе; ты даже не католичка.
– Это все твоя мама, верно? За всем этим стоит твоя мама. Твоя мама и твоя извращенная религия, считающая все злом.
– Не надо смеяться над моей верой, – в гневе говорит Эрнесто. Но все же, взяв себя в руки, продолжает: –
– Какие такие вещи? – Я стараюсь не дрожать, лицо у меня горит.
– Я и без того чувствовал это. Что мы с тобой совершаем ошибку, просто мне не хотелось пугать тебя, Лала. И вот что он объяснил мне. Моя мама – как Дева Гваделупская, а я ее единственный сын, и я сделал ей больно. И я все понял. А затем попросил прощения и словно снова стал собой. Я решил первым делом думать о религии. Может, мне нужно соблюдать целибат.
– Стать священником?
– Ну да, нет, может быть. Не знаю. Но я поклялся, что больше не буду впускать в себя зло, например травку.
– Или не будешь погружаться в зло, например в меня, так?
Эрнесто мотает головой:
– Ты не понимаешь, Лала. Ты просто не хочешь ничего понимать, вот и все.
– Да все я понимаю. Тебе просто нужно разрешение Бога на то, чтобы сорваться с крючка. Ты боишься. Боишься решать за себя и стать мужчиной. И потому хочешь, чтобы Церковь объяснила тебе, что хорошо и что плохо. Ты не способен прислушаться к своему сердцу. Это слишком дорого тебе обойдется. В конечном-то счете мы же не захотим огорчить твою мать.
