– Сестра, я говорю правду. Кому бы поверили: мне или правительству? …Можешь мне не верить, брат, но так оно все и было… Какое варварство!
Так что вот так.
Папа приносит новости, от которых мое сердце замирает:
– Мы возвращаемся домой.
Папа сильно поругался с Марселино Ордонесом из «Тако от Марса с вами», и дело кончилось тем, что Папа проклял своего старинного друга Марса, проклял всех чикано за то, что те ведут себя как чикано и порочат Мексику, проклял взятые взаймы пятьдесят долларов, Вторую мировую, границу, этот занюханный техасский городок-
– Проклинаю тебя и родившую тебя мать, – сказал ему Папа. Ну, не совсем так. В действительности его слова были немного крепче, но поскольку он мой Папа, я не могу повторить их, не выказав неуважения к нему.
Проклинаю тебя и родившую тебя мать. И при слове «мать» Папа вспоминает о дыре в своем сердце. «
Марс опять повысил плату за мастерскую.
– Я теряю деньги. Здание требует ремонта. Видишь эту трещину? Чертов фундамент того и гляди просядет, я не шучу. И крыша протекает. Ну что я могу поделать? Сам знаешь, я не богач.
Папа вынимает гвоздь из подошвы своего ботинка. Марс несет всякую чушь, чтобы объяснить то, что и так всем понятно.
– Это ты позвонил в la Migra!
– Чой-то ты, чувак?
– Ты. Ты позвонил в la Migra. А иначе почему они пришли только ко мне в мастерскую, а к тебе не пришли, а?
– Да ты
–
– Я хорошо говорю на своем родном языке, вот только это не испанский.
Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и они договариваются вот до чего.
Папе приходится съехать.
Мы упаковываем компрессор, козлы, набор молотков и ножниц, клещи и плоскогубцы, ватин и рулоны ткани, тесьму, пружины, бечевки, измерительные линейки, мел, скобки и гвозди, разбираем кроильные столы и полки, драгоценный «Зингер сто одиннадцать В пятьдесят пять».
Когда мастерская уже почти пуста, Папа дергает себя за ус и смотрит на улицу, его взгляд устремлен поверх красных и желтых букв вывески ОБИВОЧНАЯ МАСТЕРСКАЯ КИНГА к чему-то такому, что недоступно нашему взору.
Ногалитос. Старое шоссе № 90. Папа хорошо помнит дорогу на юг, его словно подхватывает и несет прилив, от пыли и от пыльцы кипарисов он чихает и жалеет о том, что привез нас в Сан-Антонио, город между «здесь» и «там» посреди «нигде».
Эта ужасная боль и ностальгия по дому, которого уже нет, когда место, где ты есть, – чужое. И солнце такое белое, словно луковица. И кто только додумался заложить город, где поблизости нет ни одного большого водоема! Меньше чем за три часа мы окажемся на границе, но где граница с прошлым, спрашиваю я вас, где она?
– Дом. Я хочу домой, – говорит Папа.
– Дом? И где же он? На севере? На юге? В Мексике? В Сан-Антонио? В Чикаго? Где он, Папа?
– Все что мне нужно, – это мои дети, – говорит Папа. – Это единственная нужная мне страна.
Во всей гостинице «Маджестик» находится всего одна двуспальная кровать. Вы можете в это поверить?
Кузен Эрнесто Монтеррея достает нам этот номер. Он агент бюро путешествий, и у него связи с «О-те-лем Ма-йес-тик». И вот нам обеспечено дешевое недельное проживание в Мехико, и никто не задает вопросов по поводу отсутствия у меня визы. Документы? Лицо Эндрю Джексона на двадцатке.
