Карамело полностью

Муж успокаивал ее: «Все наладится, когда ребенок появится на свет». Все говорят, материнство священно, но все говорящие это – мужчины. Соледад не чувствовала себя священной. Она чувствовала себя больше человеком, чем когда-либо еще. Она молилась о том, чтобы ребенок родился поскорее и она вновь стала бы собой. И Соледад прибегала к обычным женским уловкам – принимала горячие ванны и целыми днями вышагивала по городу. Скрести полы, стоя на локтях и коленях, гарантировало скорые схватки, но, поскольку это посоветовала ей ленивая девушка, убиравшая комнаты, Соледад проигнорировала совет.

Что это такое было? В последнее время, входя в комнату, Соледад обнаруживала, что она в отчаянии разглядывает потолочные балки, постоянно смотрит вверх, как возносящаяся на небо Мадонна на церковных росписях. «На что ты там смотришь?» – «Да нет, ни на что». Она не помнила, когда у нее появилась такая привычка, а делала это автоматически, словно высматривала… Так что она высматривала? Казалось, в этих балках, в затянутых паутиной углах, был ответ, тайна, ангел, видение, которое могло бы спуститься с небес и спасти ее от самой себя.

Ее обоняние никогда не было столь острым, как в то время, что она ожидала рождения Иносенсио. По утрам, когда приходили дворники со своими метлами из прутьев, когда только-только занималось несущее прохладу утро, наступало вдруг краткое спокойствие, и Соледад обмахивала себя веером, стоя на балконе, и внезапно засыпала тут же, на своем стуле. Ночь, что пахла ночью, бархатная влажность, которую сменял утренний свет, и постоянный аромат лавровых деревьев сопровождались ужасной болью где-то в районе переносицы, словно дергал больной зуб, и эта боль не утихала до начала siesta[308]. И от любого запаха, будь то запах сигаретного дыма, или варящейся на завтрак овсянки, или запах улиц, воняющих мокрой псиной, или запах церковных благовоний, такой сладкий, что казалось, будто воняет мочой, запах, исходящий от торговца вареной кукурузой, от всего этого к ее горлу подступала тошнота. Однажды на рынке она наклонилась, чтобы подобрать монетку, и чуть было не потеряла сознание рядом с прилавком, с которого продавали cilantro, зеленый лук, и перец poblano.

Помимо изжоги, отдававшей вкусом манильского манго, помимо рвотных позывов от скопившейся в горле мокроты, ее мучили спазмы в ногах, пальцах ног, руках и, вдобавок ко всему, все новые приступы внезапных слез.

– ¡Ay, caray! – говорил Нарсисо. – Только не начинай снова! – И как она могла объяснить мужу, что у нее вышло из подчинения не только тело, но и вся жизнь.

В прохладном сумраке церкви Марии де ла Соледад Соледад Рейес ежедневно молилась деревянной статуе Богоматери Одиночества, задрапированной в бархатные и окаймленные золотом одежды, стоящей в стеклянном футляре за главным алтарем. Тело Соледад теперь было таким большим, что она не могла преклонять колени и потому ограничивалась тем, что принимала позу, среднюю между сидением на корточках и просто сидением. Она смотрела на Святого Младенца Аточу в его собственном стеклянном футляре, у него был пастушеский посох и забавная шляпа, отороченная мехом, платье расшитое золотом и жемчужинками, что, вне сомнений, посадило зрение сделавшей это монахини. Соледад поклялась, что если у нее родится мальчик, она будет любить его как Дева любила своего Сына, и даст ему имя Иносенсио. К несчастью, она не может назвать его Хесусом, потому что так зовут похотливого мужчину в farmacia[309], который непристойно постукивает средним пальцем по твоей ладони, когда дает сдачу. Нет, если родится мальчик, она наречет его Иносенсио и будет любить его чистой материнской любовью, как Пречистая Дева де ла Соледад, горевавшая в одиночестве, а Иосиф, где, черт побери, он был, когда она так нуждалась в нем? На него нельзя было положиться, как и на всех мужей.

И когда начались схватки и послали за акушеркой, тут и возникло это чувство, то, что она искала среди потолочных балок, то… «О боже ты мой, я не знаю, что». И она не взывала больше ни к своему мужу, ни к Богу, ни к Деве, ни к святому.

Когда она рожала, ее тело понеслось вперед и перестало принадлежать ей, но стало механизмом, колесницей, дикой лошадью, с которой она падала. Не было никакой возможности остановиться или передумать. И жизнь стала флажком, трепещущим на ветру. Жизнь всего лишь жалкий клочок ткани. Ма. И как все сироты и приговоренные к смерти узники, она услышала голос и распознала его как собственный зов из какого-то места, о котором ничего не помнила. Ма, ма, ма, при каждом вдохе в нее словно вонзался кинжал. Ма, крикнула и услышала она, словно была всеми когда-либо рожавшими женщинами, и это был крик, хор, единственно-возможный непрекращающийся вой, гортанный и странный, и пугающий и могущественный одновременно. Ма, ма, ма… Ma-má!