Карамело полностью

Дядюшка Старикан уже дышал на ладан к тому времени, как Иносенсио сошел с автобуса, принадлежавшего фирме «Грейхаунд», в центре Чикаго, и после многих «будьте добры», «пожалуйста» и «спасибо» объявился наконец в обивочной мастерской Дядюшки Змея на Саут-Халстед-стрит. Толстяк, Кудряш и Змей, все они унаследовали профессию отца, но только Змей унаследовал его бизнес. Дядюшка Змей, как и Дядюшка Старикан до того, был только рад принять у себя родственника и предложить ему все, что у него было, даже если было у него не слишком многое.

Это был тот же самый дом, где жил отец Иносенсио, когда страна была охвачена предыдущей мировой войной. К мутным оконным стеклам прилипли обрывки материи, в лавке было, как обычно, грязно, а на грубо сколоченных полках лежали рулоны и рулоны унылых старых тканей, словно свитки в старинной библиотеке. Мягкие стулья, похожие на старух в цветастых праздничных платьях, диваны, огромные и округлые, как истребители, скамеечки для ног и бахромчатые кушетки были свалены в одну кучу, напоминающую ацтекскую пирамиду. Но не в пример своему нервному отцу, Иносенсио нашел, что беспорядок в мастерской дяди предоставляет ему определенные возможности; он может улучшить положение дел и стать тем самым полезным.

– Ты помнишь, как мой отец жил у вас, или ты тогда был еще слишком мал, а, Дядюшка Змей?

– Помню ли я? Да я научил его всему, что он знает. Но он не создан для того, чтобы быть обивщиком. Я пытался, но в нем просто не было этого. Очень надеюсь, ты не пошел в него. А ну-ка, давай взглянем на твои руки, mijito. Ты когда-нибудь держал в них молоток?

– Я как-то по просьбе мамы разобрал клетку для кур на крыше, потому что все цыплята передохли. Это считается?

– Конечно, почему нет? Важно иметь ganas, а тебя, я вижу, нужда укусила за задницу. Проблема твоего отца заключалась в том, что он не хотел учиться. Не было у него уважения к нашему делу. А разве можно хорошо работать, если ты работу не уважаешь, правильно я говорю? Нужно гордиться своим трудом, Иносенсио. Вкладывать в него душу. Ты же не хочешь прославиться тем, что халтуришь, верно? Ведь в конце-то концов, твоя работа много что говорит о тебе, запомни это.

Дядюшка Змей жил в самой мастерской, потому что его жена не пускала его наверх. Она была зла на него с 1932 года. И это чистая правда. Постепенно он приспособил мастерскую под жилье.

Все началось с того, что он стал подрезать себе ногти рабочими ножницами. Затем принес электрическую плитку. После чего соорудил душ из садового шланга, установил ванну и поставил старую ширму. Повесил выщербленное треугольное зеркало над раковиной, чтобы бриться. И наконец, сам начал стричь себе волосы, сдувая обрезки с шеи компрессором.

– И потому нет ничего удивительного в том, что я так выгляжу. – Он, смеясь, прошелся рукой по своей голове.

И он не преувеличивал. Его волосы выглядели так, будто их сжевал койот. Cуставы и мышцы провисли, казались вялыми и усталыми и тем самым напоминали старый матрас. А его одежда была такой мятой, что создавалось впечатление, будто он спит в ней. Впрочем, так оно и было. Добавьте к этому всяческие ниточки и ворсинки в волосах, однодневной щетине, на ресницах и бровях, на сильно поношенной майке, мешковатых брюках, носках и даже туфлях с загнутыми вверх носками – они были очень ему велики.

– Я становлюсь стулом, – говорил он, смеясь.

– Обивать мебель очень просто, – начал Дядюшка Змей. – Просто надо почувствовать вкус этого, понятно? – Вкус итальянских ниток, когда ты лижешь их перед тем, как вдеть в кривую иглу. Железный вкус пригоршни гвоздей у тебя во рту и вкус холодного молотка, когда ты слюнявишь его, чтобы прилепить к нему гвоздик. В воздухе летают и свербят у тебя в носу пыльные частицы ватина, вата набивается в рот, ткань рвется, ты весь день подметаешь пол, словно помощник парикмахера, погнувшиеся гвозди вонзаются в подошвы твоих туфель, чик, чик, чик режущих ткань ножниц, раскатистое испанское р-р-р швейных машинок. Ты просто должен почувствовать вкус этого, вот и все. И очень скоро ты станешь мастером в нашем деле, Иносенсио. Поверь мне на слово. Но начать ты должен с самых азов.

И с этими словами он вручил Иносенсио швабру, и с ней в руках Иносенсио Рейес начал постигать столь благородную профессию.

1945. Общая камера. Полицейский участок в Чикаго, остановка Хоман и Харрисон. Яркие, как в супермаркете, лампы, облупившаяся зеленая краска, скамейки, слишком узкие для того, чтобы сидеть на них, и слишком забитые людьми для того, чтобы спать, отхожее место посреди камеры, воняющее мочой, и блевотиной, и дерьмом, цементный пол, липкий, словно в кинотеатре. Но хуже всего – звук захлопывающихся дверей.

– Господи, господи, господи, это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка.

– Не заткнешься ли ты?

– Господи! Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная…

– Кто-нибудь может утихомирить эту тварь?