– Господи, господи. Господи. Это помойка. Гребаная…
– Сам попробуй. Он кричит так с полчаса. Словно икает. Мы все тут из-за него рехнемся.
– Гребаная помойка, боже ты мой. Это место – гребаная, гребаная по…
– Да заткнись ты наконец! – Голос мультяшного персонажа раздается, кажется, из самого нужника.
– Кто это сказал?
– Я!
– Кто? Там никого нет.
– Да я же! Вот кто, ты, идиот. Я! Кусок говна, ты кусок говна. Свояк свояка видит издалека, вот я и говорю, заткнись.
– !
По камере проносится нервный смех, мускулы рефлекторно сокращаются, как при попытке прогнать муху; и всем становится чуть легче, пусть и ненадолго.
Да, все они выглядели просто страшно. Было больно даже смотреть друг на друга. Все в синяках и дрожат, как оставленные под дождем собаки. Их задержали за то, что они дрались, писали, ругались, вонзали друг в друга острые предметы, чихали, плевались, разбивали черепа или костяшки пальцев, обчищали карманы или затевали драку, бежали, когда следовало идти, шли, когда следовало бежать. Имели несчастье привлечь к себе внимание, оказавшись не в том месте не в то время. Виновные или невиновные, все они скулили: «Я не виноват, я не виноват». Откуда бы они ни появились, они были чертовски уверены в том, что не хотели здесь оказаться.
Иносенсио Рейес готов был расплакаться и пыхтел последним «лаки страйком», стараясь сдержаться. Ему никогда не было так плохо, как сейчас. Его левая бровь распухла и стала желтой, один глаз был плотно закрыт, как у моряка Попая, а разбитая губа приобрела цвет осьминога. Собственное лицо казалось жирным, здоровый глаз затянула пленка, и он постоянно моргал, а во рту у него было горько. На ноздрях и усах запеклась кровь. И хотя он почти ничего не ел, его рвало желчью, и он не мог контролировать кишечные газы. Каждый раз, когда он начинал думать о том, а как его угораздило попасть сюда, его сердце съеживалось, словно побитая собака. Почки у него пульсировали, а спина болела. У него болело все, каждая кость и мышца, даже грязные жесткие волосы.
Единственным, кто, казалось, не принадлежал к этому
Может, из-за холода, может, из-за страха, комом вставшего в горле, или же из-за всех эмоций, что он сдерживал с тех самых пор, как его втащили сюда, Иносенсио начал кашлять и не мог остановиться. И человек в цилиндре стучал его по спине, пока он снова не задышал.
– Не стоит благодарности, – сказал мужчина во фраке с каким-то забавным акцентом – словно прутья метлы скребли по каменному полу.
– Наконец-то! Кто-то разговаривает на языке Бога! Венсеслао Морено* к вашим услугам, – гордо ответил человек во фраке и приподнял цилиндр, так что на какое-то мгновение сверкнула его лысая голова.
– Иносенсио Рейес, с вашего позволения, – ответил Иносенсио, с облегчением понявший, что оказался в одной компании с ровней. – К сожалению, эта сигарета у меня последняя, но будьте так добры, возьмите половину.
– Нет-нет, даже не подумаю.
– Я настаиваю. Не обижайте меня, – сказал Иносенсио.
– Как пожелаете. Премного благодарен.
– Не за что. Такое удовольствие встретить человека, говорящего по-кастильски, в этой собачьей дыре. Вы испанец? – поинтересовался Иносенсио.
– Да. Думаю, не будет преувеличением сказать, что сейчас в других странах живет больше испанцев, чем в самой Испании.
– Я вас понимаю. Я по рождению мексиканец, но мой дедушка из Севильи.
– Правда? – сказал Венсеслао, изучая лицо Иносенсио.
– Так оно и есть. Взгляните на мой нос.
– Но это очевидно, молодой человек. У вас мавританский профиль, и вам не везет в жизни. Как вы оказались здесь, друг мой?
– Из-за дела чести, – ответил Иносенсио. – Меня приняли за пьяного и невменяемого и притащили сюда вместе с преступниками. А вы?
– Точно так же, – вздохнул Венсеслао Морено. – Так что произошло?
– Ну, – сказал Иносенсио после эффектной паузы. – Не хочется удручать вас длинной историей, но раз уж вы спрашиваете… Все началось довольно безобидно. Вы не поверите, но на футбольном матче!
– На футбольном матче? – переспросил Внсеслао. – Еще как поверю.
– Позвольте мне рассказать вам, как все было. Я часто хожу в Грант-парк посмотреть, как играет мексиканская команда, и судьбе было угодно, чтобы на этот раз она выступала против здешних мексиканцев, я хочу сказать, американских мексиканцев. Считается, что раз в наших жилах течет одна кровь, то мы вроде как братья. Но вы представить себе не можете, до чего нам трудно ладить друг с другом. Они смотрят на нас с презрением, понимаете? И когда мы вырывались вперед, какой-нибудь
