Комната постепенно оживала, веселела… Дыр, пробоин уже не было видно. Чёрных пятен – тоже. Отовсюду нам улыбались совы, ёжики, зайчики, львы… Папа притащил старую азбуку – и мы её разодрали с любовью, и развесили чудесные картинки, как наглядные пособия. Заодно и буквы поучим. Хотя Ксюня, мне кажется, их давно знает – но скрывает это.
А во время вырезания, когда мы уютно сидим рядышком, – течёт неторопливая беседа…
– Расскажи что-нибудь новенькое, – просит Ксюня. – Что-нибудь из своего детства. Или другое что-нибудь.
За больничные полтора месяца я рассказала Ксюше всю свою жизнь: все детские истории, грустные, смешные, весёлые: как, семилетняя, уехала в гости на другой конец города, а все думали, что я потерялась; как бегала с ребятами на соседнюю стройплощадку – и напоролась на колючую проволоку; как прыгала на спор с балкона; как ушла одна в степь на лыжах, и началась метель… А было мне шесть лет.
Рассказала, как мы познакомились с папой Гавром, – давно-давно, летом семьдесят второго года – когда повсюду цвела сирень, и была такая жара, какой не было сто лет… Так давно, что ни Антоши, ни даже Саши, твоего самоего старшего братца, тогда ещё не было, а сестрице Анюте было всего четыре года, – как тебе сейчас. А до твоего, Ксюнечка, рождения – было целых восемнадцать лет!
И про пруд у деревни Аксиньино рассказала, и про нашу Крышу, по которой мы с Гавром бегали лунными ночами…
Да, да, по той самой Крыше – с башенками! На которой этим летом мы праздновали мой день рождения… И ты порхала по ней, как бабочка, в своей белой блузочке с кружевным клоунским воротником и в жёлтых клоунских штанишках… А на печной трубе висела моя чёрная сумка, из которой торчала Красная Роза! Подаренная мне Анечкой и Мишей. Всего два месяца назад это было – а как давно!… И Анечка с Мишей были с нами на крыше. А Саша был в это время на Кольском полуострове. А Антоша – на Соловках. Всё, выросли наши мальчишки… Выросли твои братики.
Рассказала и о своём отце – всё, что я о нём помню: вплоть до Риги… Как он меня катал, маленькую, верхом на спине – по цветущей летней степи на окраине Оренбурга… Как он уезжал от нас и плакал, прощаясь со мной, и я запомнила это на всю жизнь: как он плакал… А потом, через два года, он приехал поглядеть на меня, и проводил меня до школы, мне было семь лет, и мы прощались на снежной дороге, и солнце слепило глаза… И как мы не виделись потом семнадцать лет… И как я нашла его. И приехала к нему. И это было в больнице. В Риге, в клинике Страдыня… Отцу моему должны были делать операцию на сердце. Третью… И целых двадцать дней мы прожили вместе – как двадцать лет! И теперь мне есть о чём вспомнить, когда я говорю “отец”.
Рассказала и о том, как я хотела быть клоуном. На полном серьёзе! И о Лёне Енгибарове рассказала, о том, какой это был потрясающий клоун, самый удивительный клоун на свете… И о том, как мы с ним познакомились, и как дружили целых пять лет, и общались, и я писала для него песни, и мы собирались снимать по моему сценарию фильм о цирке, в котором он должен был играть главную роль…
А ещё рассказала о своей чудесной крёстной, Людмиле Фёдоровне Окназовой, жене художника Валерия Каптерева, рассказала, какие это были замечательные, необыкновенные люди, которые и в восемьдесят лет были молодыми и озорными. И про их дом рассказала, полный картин, стихов, камушков, ракушек, старинных кувшинов, глиняных черепков и – друзей… И волшебного запаха только что написанной картины, и свежезаваренного чая…
А какая у них была лоджия!… Настоящий сад в самом центре Москвы, маленький сад над улицей, среди камня и асфальта, и какие там удивительные цветы сажал Валерий Всеволодович! Там росли даже вербочка и ревень, с такими широченными листьями. Чего там только не росло!… И каждого гостя Каптерев тут же вёл на лоджию – любоваться только что распустившимся одуванчиком, или ноготком, или маргариткой… И здесь, среди зелени, тоже жили камни, ракушки и черепки…
