– О, и еще. Смотри ей в глаза. Девушкам это очень нравится. Поверь.
Я пристально смотрю на нее в ответ.
– Так?
Флора смеется и, кажется, впервые с тех пор, как мы познакомились, нервничает.
– У тебя получается, – тихо говорит она.
А затем дверь открывается, и появляется Джои с ужином и подносами. Еще никогда в жизни я не хотел индийской еды так сильно.
Сплю ужасно. Каждый раз удается уснуть лишь на несколько минут, прежде чем меня снова будят для анализов. Мозг бешено обдумывает происходящее, все, что мы с Оливером сказали или не сказали друг другу. Он сегодня не храпит и тоже беспокойно ворочается.
Ни один парень никогда раньше не называл меня сильной и смелой. То есть я практически уверена, что такая и есть. Это как то, что мои волосы светлые с розоватым оттенком. Просто факт, над которым я особо не думаю.
Вспоминаю видеочат с Беккой и Дженной, как они хихикали вдвоем. Повесь я трубку, они бы даже не заметили.
Телефон звякает: меня где-то отметили. Мое фото… то, которое Оливер вчера сделал. Там я улыбаюсь и выгляжу такой… расслабленной. Он добавил теги «#карантинейджер» и «#соседипокомнате». Соседи по комнате. Звучит комфортно и уютно.
Уверена, с Оливером комфортно сидеть в обнимку.
Но мы – соседи по палате и на карантине из-за меня. А потом вспоминаю, что завтра приезжает мама, и не могу избавиться от чувства вины. Я сделала ее и без того непростую жизнь намного труднее. Как признаться, что я симулировала жар
Вдруг Оливер тоже во мне разочарован? Чувство, что я могла разочаровать его, ужасно.
Еще немного кручусь и ворочаюсь. Что я наделала?
Келси пишет мне целое утро. Все так непонятно, но я до сих пор немного возбужден всякий раз, как вижу ее имя на экране телефона. Она жалуется, что не могла заснуть: какая-то птица за окном постоянно ее будила. Мне не хватает птиц. Вот бы меня будили птицы, а не кто-то в костюме химзащиты, засовывая термометр в рот и закрепляя на руке манжету тонометра.
Затем она жалуется, что на завтраке столовая была переполнена и пришлось ждать, пока освободится столик. Куски перца в омлете оказались слишком большими. Мне не хватает толп, обедов, еды, которую можно выбрать самостоятельно.
Сочувствую ее утру, но она отвечает, что все в порядке, просто у нее стресс. Рейс задерживают на час, и это вывело ее из себя.
Келси не пишет, видела ли мой карантинейджерский пост. Не то чтоб это имело значение. Ни для кого не секрет, что мы с Флорой – соседи по палате. Келси сама шутила о том, что завидует ей. Но смутное чувство вины никуда не делось. Может быть, потому что я меньше всего думал о Келси, делая то фото.
Прокручиваю комментарии.
«А вот и таинственный #карантинейжер».
«Второй #карантинейжер – красотка, красотка, красотка».
«Судя по новостям, должно быть два #карантинейджера».
«Ага. Я бы стал ее #карантинейджером».
«Два #карантинейджера, несомненно, станут милой парой».
«Парой». О боже. Вероятно, мне все же следует убедиться, что Келси видела мой пост.
Интересно, видела ли его Флора вместе со всеми этими комментами?
Она смотрит телик, листает журнал и все утро молчит.
– Рад увидеться с Келси сегодня? – она улыбается, но выглядит усталой.
– Ага. Хотя чувствую себя немного виноватым. Кажется, перелет дается ей тяжеловато.
–
– Она вроде нервничает или типа того.
– Или типа того, – бормочет Флора.
Я неловко смеюсь.
– Ладно, надеюсь, ты сказал ей, что ждешь с нетерпением.
– Мне кажется, парни так не говорят.
– Ладно. Ждешь встречи с ней?
– Я что ее, на собеседование приглашаю?
– Не знаю. Ты парень. Переведи это на мальчиковый.
– Я думал, это ты у нас автор руководства для парней.
– Возможно, сегодня мне нужна замена. – Она потирает висок.
Смотрю на нее пристальнее и вижу, что она действительно устала.
– Ты в порядке?
– Да, просто чувствую себя очень уставшей. Не могла уснуть. Все нормально.
Она отмахивается.
Мой телефон звякает. Отвожу взгляд от Флоры и читаю последнее сообщение от Келси:
«О БОЖЕ, тут так жарко!»
Я скучаю даже по жаре.
Пишу в ответ:
– Жарко будет, когда мы встретимся!
Она не отвечает.
Пэтти снова сидит у Оливера, когда слышу, как входит кто-то еще. Полагаю, очередные анализы, еда или перекус. Учитывая, как мало мы с Оливером двигаемся, больничному персоналу, без сомнений, нравится нас закармливать.
Но затем я слышу голос мамы, и мои глаза распахиваются. Она в костюме химзащиты, смотрит на меня сквозь слезы, и чувство вины валит с ног, словно выстрел из дробовика.
Рядом доктор Демарко говорит:
– Прошу, не стесняйтесь задавать любые вопросы, миссис Торнтон. Ваша дочь в прекрасных руках. У меня самой дети. Знаю, как все это пугает.
– Спасибо.
Доктор Демарко уходит, и, прежде чем она успевает хотя бы добраться до двери, я подскакиваю на койке.
– Мамочка! – я не звала ее так с раннего детства, но сейчас слово просто срывается с губ.
