Передо мной лежал неизвестный, необыкновенно красивый пейзаж пустыни. Где серые, где рыжие, где отливающие голубым барханы тянулись к горизонту, странная растительность, похожая на затаившихся насекомых отважно цеплялась за неблагодетельный грунт. Я и не ожидал, что чудо нового места так проймёт циничную душу. Смотрел жадно, упиваясь увиденным, словно готов был запомнить каждую мелочь, чтобы потом рассказать об этом другим. Ну то есть я и так не забывал всего, что хотел запомнить, языком только трепать среди своих не собирался.
Когда самолёт взлетел, я ещё ближе придвинулся к стеклу, наслаждаясь неведомой прежде красотой. Землю я ведь помнил смутно, а здесь… Ну я уже говорил. Теперь эта планета навсегда стала родиной. Элементарно, без пафоса. Я не столько не мог, сколько не хотел отыгрывать назад, был дома, а сейчас и вовсе обо всём забыл, и чуть ли не впервые в изменённой жизни, зная о людях за спиной, не беспокоился о гипотетической угрозе. Совсем.
Потому что не меньше того, что открывалось взору снаружи, ошеломило происходящее внутри меня.
По мере того как машина отрывалась от почвы и сообщала мягким покачиванием вместо тряски разбега, что она уже сама по себе, вознеслась над сыпучей твердью, я ощущал, как растёт в груди прозрачный восторг узнавания. Словно обернулись явью сны, которых вампиры, кстати, никогда не видят. Попробую объяснить.
Упруго подпрыгнувший горизонт как будто прыснул в меня тысячей нитей, и они, коснувшись плоти, проросли в неё, защекотали изнутри кожу, интимно вплелись в нервы. Как же долго я не отталкивался от планеты, чтобы ощутить её обожествляющее влияние!
Теперь я окончательно понял, почему всё время тянуло на холм. Нет, не любоваться городом и золотым закатом я приходил в сумерках. Не дышать ночной мглой устраивался на любимой скамейке, а тянулся к тому, что испытал сейчас, хотя и не мог хотя бы приблизительно объяснить, что всё это приключение означает.
Имея какое-никакое техническое образование, я должен был мыслить научно и плоско, призывать на помощь воображению знания о магнитных полях и атмосферном электричестве, но не получалось. Вопреки законному скепсису долго живущего существа я по-детски верил в чудо.
Поначалу я даже не дышал, лишь пялился на проносящиеся внизу холмы и на большое умытое вечерней прохладой небо, потом спохватился, что людям моя каменная неподвижность может показаться странной и пустил в лёгкие не слишком нужный мне воздух. Внутри продолжали разворачиваться лепестки неведомых цветов, и я диву давался, как люди небрежно переговариваются за моей спиной и ничего не ощущают. От моего преображения должно было крышу снести у всех, кто не спрятался.
Я посмотрел на свои пальцы, потому что они казались теперь невесомыми и хрустально прозрачными, но вынужден был честно признать, хотя и сделал это с трудом, что ничего в них на первый взгляд не изменилось. Те соки, которыми напитал меня горизонт, никак не проявлялись внешне. Значит, не следовало и делиться с кем-то нежданными открытиями. Пусть всё достанется мне одному.
— Нравится? — добродушно спросил Гессе.
Его улыбка показалась милой, я знал, что мы поладим. То есть я и раньше уразумел для себя эту мысль, но теперь понимал её более полно. Нет, не могу объяснить, как конкретно. Всё, что во мне менялось с недавних пор (сначала постепенно, а сегодня — одним прыжком) пока не обозначило себя чем-то непреложным. Ощущения накрывали те ещё, но называть себя никак не называли. Словно океанский накат эмоций этого мира влажно овевал прохладой и наделял накопленной мощью. Меня, а не людей! Присутствовала в этом моменте сакральная красота. Ну и грядущие выгоды нового положения вещей я потихоньку прозревать начал.
— Волшебно! — ответил и улыбнулся, хотя и редко это делаю.
— Люди тоже в большинстве шарахаются в городах между стен, — продолжал Гессе с задумчивой и серьёзной миной. — Но при этом каждый знает, что может выехать да хоть на море в отпуск, а ваше племя заперто в подземельях с самого освоения. Пусть прежде страх был реален и обоснован, но ведь не одно поколение, наше я имею в виду, миновало с тех пор, и живём вроде в мире, а добрее друг к другу словно бы не становимся.
— Не буду спорить, — ответил я. — Вампиры выполняют свою часть сделки, но это не значит, что ограничения даются нам легко. Послушание — та ещё тяжкая работа. Мы понимаем, что людям нужно время для постижения самых простых истин, но пора бы уже всем прийти к какому-то итогу.
— Полагаешь, мы об этом не думали? — вмешался Чайка. — Условия карантина таковы. Их приходится соблюдать. Ты же в курсе каких матюгов наслушались руководители во время последнего конфликта. Нас с Гесом ещё на свете не было, так ведь записи сохранились. Тогда эти уроды с орбиты прямо пригрозили уничтожением.
Я сказал машинально:
— Точнее — ударом по ресурсам.
