В то время, как Король краклов взбирался на самую высокую башню, среди огня, дыма, и человеческого отчаянья, призывая всех едоков для абсолютного уничтожения человечества — Афродита умирала в кровавой луже. В последние минуты жизни в ее голове застыл вопрос:
— Как же так?! Я победила Сурового Бога, я — Саморожденный! Или нет?
Илион встретил рассвет тлеющими руинами и бесчисленными изувеченными трупами. Земля была усеяна гильзами и патронами. Падал пепел — густой, как серый снег.
Куб горел, из него еще доносились вопли и стрельба. Парадная дверь раз-другой дернулась. Под ней протекла тонкая алая струйка. Потом дверь все же распахнулась.
Из штаба вывалилась перемазанная кровью Наталья Акопян. Она с трудом сползла по ступеням. Из темноты дверного проема на нее смотрел морф, ранее бывший Иваном Свинкиным, в первых лучах света поблескивала титановая протезированная нога. Избегая солнца, он отошел внутрь, скалясь и фыркая.
Спустившись с крыльца, Ашотовна скрутилась в комок. Лицо повернулось к встающему светилу, и солнечные зайчики заплясали на заплаканных черных глазах, выхватывая грязь на подбородке, и свежий багровый укус на шее.
****
Мой разум живет отдельно от тела, даже не пытаясь достичь чего-то большего. Я его и не виню, фактически, заставить сейчас организм функционировать было бы чрезмерным требованием. Это как взлететь до Луны, раскачавшись на качели.
Тело не подчиняется по объективным причинам. Ощущение, что мои конечности вообще вывернуты под неестественными углами. Я сломлен настолько, насколько может быть сломана пластмассовая кукла — а ее можно кромсать почти до бесконечности.
От боли я периодически теряю сознание, а в те минуты и мгновения, когда разум возвращается, оцениваю обстановку. Это трудно, так как я, наверное, сошел с ума. В голове — голоса, я слышу мурчание и стрекот, мышиный писк и детский плач, звук покидающих трупы миазмов. Со мной разговаривают боги, а это — прямой симптом шизофрении. И в этом присутствует даже толика логики — я просрал все, что можно было. Вся моя бестолковая жизнь, стремящаяся к неизвестному высшему предназначению, оказалась просто бессмыслицей. Кареглазка и ее дочь, Цербер, Мануйлов, Таня, Мама… я не уберег ни одного человека, наоборот, убивая все, к чему прикоснулся. И даже сейчас, когда все мертвы, я до сих пор жив — хотя и ненадолго, я думаю.
Я рыдаю, тихо-тихо, чтоб вскоре сорваться в жалкий рев, который разносится эхом. Я плачу взахлеб, и не могу остановиться, как двухлетний ребенок, который находится в плену отчаяния… Мне стыдно, но я отбрасываю это позорное чувство — здесь никого нет, никто не будет издеваться.
Где я? Судя по всему — это какая-та пещера или подземелье, сырое и холодное. Но я нахожусь не на полу — мое ложе располагается на мягкой куче из трупов, на самой вершине пирамиды из мертвецов.
Сколько времени я здесь, понять трудно. Целую бесконечность я уверен, что из живых рядом только крысы. Как вдруг это изменилось — я слышу крик ребенка. Милана?
ШИЗА, ТЫ?!
— Кто здесь? — шепчу я.
Несмотря на боль, активирую руку, пытаясь найти опору, и ладонь проваливается во что-то вязкое. Вытаскиваю, щупаю — это дыра в трупе, вероятно, кишечник. Я блюю, как проклятый, меня выворачивает от отвращения, и израненное тело прошибает волной адских страданий. Я едва не отключаюсь, но чудом сохраняю сознание. Если где-то там Милана, я обязан ей помочь.
Я лезу поверх мертвых тел, иногда их распихивая, ноги не слушаются, руки тоже — для передвижения я извиваюсь, как уж. Груда трупов валится подо мной. Рывком перемахиваю через последний барьер, скатываясь на бетон в запекшейся крови, и сильно ударяясь головой.
Сил больше нет. Внутренности горят огнем. Я прикладываю все усилия, и волю, но нет — я не могу. И только дочь Кареглазки важна, я обязан спасти хотя бы ее.
Я встаю, как поверженный титан — сквозь пелену слез, одновременно с молнией, прошибающей позвоночник от затылка до копчика. Держусь за липкую стену ватными руками, опираюсь на ноги, которые сгибаются анатомически неправильно.
Здесь темно, хотя дальше горит тусклый свет. Это туннель. Сзади действительно гора трупов: без конечностей, со вспоротыми грудинами и животами, иногда — тела, отделенные от голов. Опираясь на стену, покрытую смолянистой субстанцией, ковыляю до слабоосвещенного подземного перекрестка. Гидроэлектростанция? Вероятно, да.
Центр устлан какими-то здоровенными яйцами… хотя, нет, это больше похоже на коконы с пупырышками. Черные, как сажа, шары — их несколько десятков. Сбоку доносится стон. Я скашиваю взгляд, и с удивлением вижу Афродиту, вернее то, что от нее сохранилось.
Останки облысевшей сектантки лежат под фонарем, на небольшом возвышении. У нее всего одна рука, все остальные конечности исчезли. Туловище искусано и изорвано, приплюснутая голова едва держится на перекушенной шее. Серые глаза приоткрыты, застыв, как вулканическое стекло. Вдруг она моргнула, и из горла донесся стон. Какого черта она жива?!
