Среди людей коренных, отцы и деды которых выросли на берегах реки Шуи, охота считалась прежде всего добычей, а потому местные потомственные охотники не баловались ни весенним вальдшнепом, ни осенней охотой с легавой. По старым охотничьим домам больше держали собак остроухих, охочих до зверя и добывали с такими собаками большого мясного зверя — лося. Собственно говоря, охота за лосями и была единственной уважаемой охотой по старой Шуе. Велась такая охота, разумеется, тихо, без лишнего шума, ибо никто ни раньше, ни позже широкие права на такую охоту шуйским охотникам не давал. Похаживали по прежним временам за лосем и летом, когда зверя донимал овод и зверь шел к рекам, к озерам. Добывали и по осени, и по зиме, заранее зная, где в какое время быть лосям. Были у таких охот и свои собаки-герои, что шли за лосем без шума, умели обойти, задержать зверя, а потом по приказу хозяина возвращались в деревню и своим появлением сообщали нужным людям, что лось добыт и охотнику нужна подмога.
Сейчас такие собачки поизвелись, да и сами лосиные охоты без соответствующих разрешений приутихли. Правда, случалось мне находить и в последние годы останки забитых лосей, но эти редкие находки скорее говорили все о том же: старинная охота за лосями повывелась, а оставшиеся охотники-добытчики занимаются теперь не охотой, а воровством.
Была у местных охотников и еще одна охота-добыча. Мелкое и заросшее Логмозеро с многочисленными рукавами, заводями, заливами, островами давало приют очень многим утиным выводкам. Вот эту-то утку в конце лета, в начале осени и били из разнокалиберных ружей потомственные охотники. Били утку и позже, на пролете, били другой раз помногу.
Приняли охоту на уток в Логмозере и приезжие охотники, среди которых, правда, было больше любителей, чем добытчиков. Привезли с собой приезжие охотники легавых и гончих собак и тем расширили шуйскую охоту. Ходили с легавыми собаками за дупелем, за тетеревами, за белой куропаткой, обставляли с завезенными собаками местных охотников и на утиных охотах. А заканчивалась утиная охота, голосили теперь по шуйским лугам и полям до самых снегов гончие, словом, было чем заняться по Шуе человеку, горящему охотничьей страстью.
А когда совхоз сотворил обширные Шуйские поля и пошла на эти поля весной и осенью самая разная птица, то шуйские охотники порой и терялись в раздумьях, какой именно охотой заняться сегодня: идти ли с подсадной уткой на озеро и бить селезней, сторожить ли пролетного гуся на полях, где сеяли овес с горохом, пли сидеть в шалаше на тетеревином току…
Застал я это привольное время, и боролись тогда во мне два противоположных чувства… Любил я охоту, хорошо было мне оттого, что рядом с домом богатые угодья. Но не нравилось мне, что в эти угодья валом валил самый разный люд, поимевший ружье. И готов был я отказаться от своих охот ради того, чтобы закрыли охоту на Шуйских полях, на Логмозере, чтобы остановили безграмотную, а то и разбойную пальбу. Уж больно доверчива и обильна была по весне птица, идущая с юга на Шуйские поля…
Говорят, что есть люди, которые приносят с собой изменение погоды. Мол, приехал такой человек, и не было до него дождя, а тут дожди пошли. Или наоборот, привез такой колдун-ветродуй с собой сушь вместо дождей. Чаще разговоры такие ведутся в шутку, хотя и бывает, что чувствует, что ли, другой человек нужную ему погоду, угадывает ее как-то про себя и редко ошибается, собираясь в дорогу. Погоду и я умел угадывать, предчувствовать, и за мной велась слава колдуна-ветродуя, а вот о другой своей «славе» я не подозревал до тех пор, пока не отправился в кочевье по Северу…
Все началось с того, что два года жил я в лесу бок о бок с медведями, не трогали они меня в архангельских лесах, и я их не пугал, хотя и велись по лесным деревням разные медвежьи страхи, которые «подогревались» к тому же приличной премией за медвежью голову, добытую в любое время года. И казалось мне, что липовая эта премия, что липовые эти страхи, и собирался я писать, говорить об этом в печати. Но только успел я подумать об этом, только-только взялся за перо, как премию за добычу медведя отменили, а позже и ограничили охоту на этого зверя.
Приехал я в Карелию в 1967 году, подивился осенним и зимним охотам, представил, как богата может быть охота по весне на Шуйских полях, подсчитал, сколько охотников может заявиться на эти поля бить гуся, тетерева, ужаснулся и только хотел заступиться за эти рукотворные поля, как закрыли в Карелии весеннюю охоту…
Поделился я своими мыслями об охране Шуйских полей с некоторыми местными охотниками, хоть и не поддержали они меня, но желание мое знали, а как услышали, что весеннюю охоту закрывают, так и заявили мне, что это, мол, я «накаркал» беду. Ну что ж, накаркал так накаркал, если по-другому не именуется пока по Шуе желание человека остановить ружейный разбой там, где ему не положено быть. И рад я, что мои думы, мои желания не запаздывают, не отстают от дум и желаний других людей, уважающих зверя и птицу…
