Но, как говорится, не о том тут речь, а о Вернописце Храбъре, который как раз под этот Юбилей был откомандирован «Неугасимой лампадой» в дальний город Хмуроханск, для подготовки статьи в Юбилейный номер журнала. Статью он написал, и она была опубликована, но ничего нового он в ней не открыл, так как ничего нового от него и не требовалось и даже наоборот – полагалось сделать ее в добрых и утвержденных соответствующими инстанциями канонах. Ни с кем из жителей Хмуроханска ему говорить не разрешили, а только позволили познакомиться с экспозицией местного мемориального музея, открытого там с приходом Преподобного Иосафа-ака к власти и рассказывающего посетителям все, что им требовалось рассказать. Однако Вернописцу Храбъру удалось подружиться с музейным смотрителем и распить с ним не одну бутылку, в результате чего тот допустил его в запасники и даже к мешкам с неканонизированными документами, сваленным в углу музейного подвала. Тут-то он и наткнулся на ту бумагу…
Следует сказать, что Хмуроханск это то самое место, куда в свое время был сослан за грехи молодости для исправления Иосаф, в ту пору еще не Святой, а просто Иосаф-семинарист, позволявший себе кое-что лишнее.
Был он там, разумеется, не один, потому что место это как бы самой судьбой предназначалось для сослания – располагалось оно в далеких и глухих холодных джунглях, где, правда, не было ни лиловой слизи подземных марганцевых рудников, ни лесоповала – в сами джунгли ссыльный Иосаф ходил разве что за кедровыми орехами. Здесь тогда не имелось даже зональных бараков, и жил опальный семинарист на частной квартире. Но ссылка – есть ссылка, и он потом всегда с гордостью ссылался на нее в своих анкетах и автобиографиях, непременно упоминали о ней и его биографы – те в рвении своем еще немало и чего другого сверх того наваляли…
Так вот, в музейных отвалах Вернописец Храбър нашел старый ветхий список, составленный еще прежнережимным чиновником Вероохранной Жандармерии, в который были внесены не только имена всех отбывавших здесь срок ссылки, но и перечислены о них различные данные, в том числе и особые приметы. Против имени – Иосаф-семинарист в бумаге стояло: – «Правая рука слегка подсушена, слаба и болезненна, на правой ноге второй и третий пальцы, по соответствию с рукой – указательный и средний, срослись»…
От записи этой у Вернописца, хоть и звался он Храбър, душа похолодела – будучи человеком уже весьма образованным, проработавшим груды церковных книг и прочей научной литературы, он тут же определил: «Мета Дьявола!». И он был прав – сросшиеся второй и третий пальцы правой ноги, действительно, и это точно установлено теологической наукой, есть ни что иное, как именно она – Мета Дьявола! И тут Вернописцу Храбъру сразу открылось многое. Он понял, что и в духовной семинарии Иосаф был пятой колонной, внедренной туда Нечистой Силой с целью подрыва Истинной Веры, и вся его дальнейшая жизнь также являла собой цепь дьявольских проявлений, таких, как фальсификация догматов веры, переписка истории и несовместимые с заветами Правословия жестокость и бесчеловечность… Вспомнились ему и желтые глаза Тирранниссимуса, и глухой голос с акцентом в открытие гласных, и его мягкие сапоги, кроме которых он не носил никакой другой обуви, вероятно, потому, чтобы не потревожить перепонку на заколдованной ноге, вспомнилась правая рука, постоянно засунутая за борт френча не в подражание властелинам прошлого – для него просто было чрезвычайно важно скрыть, что она у него никудышная – работать-то он ею не мог, хотя в ней и оставалось достаточно силы, чтобы стрелять из легкого пистолета, что, как выяснилось позже, он неоднократно практиковал, поговаривали даже, что он поначалу ухлопал мать своих собственных детей. Потом, когда он окреп и понял, что самому стрелять совершенно не обязательно, то ограничился подписыванием бумаг, освобождавших его самого от этой черновой работы, но руку, между тем, продолжал держать за пазухой, потому что там, в специальном кармашке, по прежнему хранился пистолет, по его убеждению не лишний даже при самой отлаженной системе телохранения…