— Хорошо. А ты для меня заставь Ривочку стянуть карточку Бони. Она говорила, что у ней целый альбом.
— Заставлю. В следующий же раз получишь. —Хорошо?
— Хорошо!
И Мотька с Сенькой сделались сообщниками,
Весной следующего года умер Мотькин отец. Он простудился на дежурстве и заболел воспалением легких. Его отправили в соседний город, где находилось правление и приемный покой железной дороги, на которой служил стрелочник. Оттуда мать получила телеграмму о его смерти и съездила с Мотькой схоронить покойника.
Смерть отца не произвела на Мотьку впечатления, но она оказалась чреватой всякими последствиями в смысле перемены образа жизни семьи.
Мать Мотьки, до того забитая, робкая женщина, очутившись с семьей со смертью отца в отчаянном положении, вдруг обнаружила необычайную энергию. Она была хохлушкой Каменец-Подольской губернии, выросшей среди маковых полей, конопли, подсолнухов, щебетанья птиц и затаенного шопота парубков и дивчин. Увлеченная ремонтным рабочим Федором Юсаковым, вышла она за него замуж, переехала на Дон, пошла двадцать лет назад на поденщину, в то время как муж стал на стрелку, и с той поры билась с ним, как рыба об лед.
Первое время еще были надежды в жизни молодоженов. Сообща работая, купили они домик, мечтали завести хозяйство, но однажды Федор сильно заболел, а затем его значительно оштрафовали, позже стали появляться дети, из которых четверо умерли; желованья стало не хватать на существование, несмотря на то, что отец не переставал прирабатывать гроши в свободное от дежурства время запаиванием ведер, чисткой корыт и ремонтом всякой другой старой утвари соседей.
Маялась и Алена на поденщине.
После смерти мужа она решила предпринять все, что могла, для спасения семьи от голода. Уже во время болезни мужа Алена Максимовна стала ходить в город на поденную стирку в кустарную фабрику химической чистки и краски платья.
«Химия» в этом заведении оказалась весьма несложной и, сметливая, «себе на уме», Алена Максимовна за две недели узнала откуда хозяйка заведения выписывает краски, в каких составах вываривает разные костюмы и сколько она при этом зарабатывает, работая при помощи Алены, одной девушки и мальчика для посылок.
Похоронив мужа, Максимовна начала с того, что добилась единовременного пособия и постоянной ежемесячной рублевой пенсии. Затем она продала на Кавалерке домик и наняла квартиру подальше в Гниловской станице, за три версты от города. В квартире устроила печь, поставила пару котлов, купила купоросу, анилиновых красок и прочей «химии» и начала брать у казаков и казачек одежду в краску.
Сестра Мотьки Нюра, маленькая хохлушка, вся в мать, должна была быть ее главной помощницей.
Об учении Мотьки на следующую зиму нечего было и думать, ибо мать решила уже выводить его «в люди».
В результате всех преобразований, произведенных матерью, семья оказалась в лучшем положении, чем это было до сих пор: у Мотьки и Нюры появились чистенькие платья, квартира стала напоминать более культурное жилье, чем на Кавалерке, исчезла нужда в хлебе. Мотька был подавлен энергией матери и сопротивляться ее намерениям уже не собирался, тем более, что книг у него теперь было вполне достаточно и он читал их запоем.
А Алена свою линию вела твердо. Мотьку нужно было сделать если не хозяином какой-нибудь торговли, то по крайней мере управляющим или доверенным. Поэтому она стала разнюхивать в городе, куда определить сына.
И вот не успели распустить школу на каникулы, как Мотька оказался определенным в ученики к одному пройдошливому бакалейщику.
Если бы мать Мотьки знала, что это «учение» означает самую бесстыдную эксплоатацию малыша, который кроме искусства сворачивания бумаги в фунтики, и сведений о цене изюма да соли, ничего другого не мог узнать, а за это должен был, по проекту бакалейщика, три года таскать в лавку из оптовых магазинов покупки, дежурить от шести часов утра до одиннадцати вечера в лавченке, обслуживать семью своего господина, вытаскивая ночные горшки, то она лучше оставила бы и его, как девочку, в своем красильном заведении. Но Алена с почтительно-суеверным и наивным трепетом думала о том, что для обвешивания, объегоривания и торгашества нужна особая, дающаяся только годами ребяческих мытарств, премудрость.
Что касается Мотьки, то этот последний понял очень быстро, что тут мудрости особой никакой не нужно.
Зато он понял очень скоро, что в том мире, в который он попал, ему нужна мудрость совершенно особого свойства: мудрость змеи, не имеющей никаких средств самозащиты, кроме молниеносной изворотливости.
Как бы то ни было —Мотька очутился в торговом деле.
Из оборвыша, каким он был на Кавалерке, хозяин преобразил его в «коммерсанта». От подбородка до подъема сапог — холщевый фартук. Белобрысая с продувным лицом и жульнически сверкающими глазами, голова. С вывертцем отвешивает покупки, с подходцем оглядывает людей. Мотька, к счастью своему, прекрасно, однако, понимал, что это именно только вывертцы и подходцы, а не настоящие человеческие манеры.
