Команда обратила на него внимание, тотчас же догадавшись, что это вновь принятый мальчик, и окружила Мотьку.
Это что за фертик? — уставился на него казачуга Рыбаконев, в порыжелых штанах в лампасах и изодранной дерюге вместо рубашки.
— Кто ты? - приставал Рыбаконев.
Мотька, видя, что над ним издеваются, нехотя ответил: — Стрелочников сын.
— Со станции?
— Да.
— Под вагонами бегал, а на судно попал; зачем тебя сюда привели?
— Служить.
— Служи-ить! А можно подумать, что куда-нибудь за Жар-Птицей едешь. Ну, посмотрим, какой из тебя служака. Хомка, мигнул казак, а ну, благослови его!
Хомка — двадцатилетний дылда, хихикавший над мальчуганом, метнулся куда-то. Команда расступилась и на Мотьку вдруг хлынули струи мазутного масла, пущенные с квача на мальчика, и потекшие у него и по лицу и по курточке.
Мотька нелепо взмахнул руками, как бы хватая брызги и растерянно опустил их, увидев на них мазут.
— Гы-гы-гы! — прыснули собравшиеся в то время, как Мотька замер, не зная, броситься ли ему бежать куда-нибудь или ринуться в неравный бой с Хомкой.
Увидев валявшийся конец мочалы со старого каната и заметив, что команда только и ждет, пока он станет драться, чтобы еще больше натешиться над ним, он поднял конец и начал им вытирать лицо и стирать с курточки масло.
Команда, произведя руками Хомки дикую операцию, с минуту наблюдала за мальчуганом, а затем, убедившись, что Мотька не лишен некоторой выдержки и упорно молчит, удовлетворилась.
— Добре, хлопец, — отвернулся, наконец, от артели остановившийся здесь чернявый красавец по имени Степан Чайченко, о котором Мотька позже узнал, что он рулевой из настоящих матросов. —Терпи, казак, —атаман будешь. Спервоначалу тебя испытать хотели, а больше зря трогать не будут. Иди до руля, сядь или ляжь, пока не позовет кто-нибудь. А нет, иди помогай стряпать Шушере, туда в трюм.
— Как тебя зовут? —спросил Рыбаконев.
— Мотька!
Красавец Чайченко ошибся, однако, когда предположил, что Мотьку больше не будут обижать.
На судне с Головковым и Мотькой было одиннадцать человек. Кроме рулевого тут было еще двое бесхозяйственных молодых казаков, в число которых входил дикарь Хомка, два неопределенного происхождения бурлака забродчика, бурлачивших ранее на Дону, три сомнительной опытности матроса, целыми днями дувшиеся в карты и напивавшиеся на берегу до потери человеческого образа, и, наконец, судовой эконом Шушера, из николаевских солдат.
Только прасол имел осмысленную цель в работе судна. Перевозя из портов Черного моря в Таганрог и Ростов грузы, перекупая попутно рыбу и торгуя водкой среди прибрежных рыбаков, он собирался скопить денег и открыть торговлю в Гниловской станице.
Рулевой Чайченко был большим мечтателем и это делало его человеком более мягким по сравнению с остальной компанией, хотя и он свирепел, когда напивался. Он отбыл семь лет флотской службы на одном из Черноморских крейсеров. После этого он остался одиноким на свете человеком. Была лишь где-то у него в рыбацкой Синявской станице какая-то зазноба Анця, имя которой никто на судне, однако, не решался произносить, боясь тяжелой руки рулевого.
Остальные члены артели не имели ни стремлений, ни целей. Весь смысл их существования заключался лишь в кандере из пшена, и каше с жиром из рыбьих внутренностей; второе получали они сравнительно редко. Напиться и подебоширить на какой-нибудь пристани было для них высшим удовольствием.
Мотька взят был на судно для услуг этой артели. Эти услуги выражались в мытье котлов из-под кандера, в беготне на пристань за водкой, в перекладывании тяжестей, в прислуживании самому Головкову и, конечно, меньше всего было на судне при этих условиях материала для изучения Мотькой мореходного искусства. Грубых издевательств, брани и подзатыльников было сколько угодно. Не мог Мотька здесь усвоить правильно даже просто названия частей судна и его оснастки, так как все это было тут окрещено по своему. Якорь —кошка, лодка-каюк, палуба — платформа и т. д. Мотька сам в первые же две недели напрактиковался лазить по мачтам, обследовав все их перекладины и ощупав все узлы парусов. Но после того, как эта премудрость им был усвоена в такой мере, что в лазании он мог успешно соперничать с любым цирковым гимнастом, учиться больше оказалось нечему.
Случилось между тем нечто, что дало новый повод для издевательства над Мотькой.
Мотька в числе тех немногих вещей, которые он захватил с собою на судно, взял, карточку Бони, похищенную им в сообщничестве с Сенькой, во время посещения квартиры банкира. С этой карточкой он с тех пор, как всамделешный влюбленный, не расставался и носил ее все время за пазухой.
Однажды, когда команда только что пообедала на палубе за общим низким столом и Мотька начал отставлять скамейки от стола, карточка у него из-за пазухи выскочила.
— Это что же такое за шлюпочка? — стал рассматривать фигурку кружевной девочки преследователь Мотьки Рыбаконев, тыча пальцем в подхваченную карточку. Это же не иначе, как возлюбленная Матвея Федоровича — и он оттолкнул Мотьку, который схватил его за руку, пытаясь
вырвать карточку.
