В маленькой дежурке, образованной из корпуса товарного вагона, когда вошел Матвей, горела лампа; на чугунной печке грелся чайник, а возле стола, кроме самого Арефьева, сидели, близко склонившись друг к другу, кузнецы: Василий Терентьевич Соколов и Мокроусов, бандажник — кузнец Простосердов и молотобоец Воскобойникова, — Качемов.
Всех их Матвей знал уже, так как он обычно работал для них, то под тем, то под другим молотом.
В свою очередь, кузнецы выделяли шустрого мастерового из среды таких же, как он, подростков, подметив в нем какой-то больший интерес к общечеловеческому. Ясно было для них, что Матвей был серьезнее своего возраста и чего-то ищет.
Когда Матвей открыл в дежурку дверь, —все, сидевшие за столом, отшатнулись от лампы и взглянули на вошедшего.
Одно мгновенье они нерешительно молчали, очевидно, прервав какое-то занятие. Затем Мокроусов, угрюмый, похожий на цыгана мужчина, отличавшийся тем, что в рабочее время, обычно, он ни с кем не разговаривал и злобно огрызался от тех, кто к нему обращался, в праздники же пил водку, пиво и спирт, как верблюд воду, повел мутными глазами на Арефьева и отрывисто-хрипло буркнул:
— Продолжай. Не съест!
Бандажник Простосердов одновременно кивнул головой кладовщику: — Можно, наш мальчишка! Остальные тоже, очевидно, препятствия в приходе Матвея не видели, и Арефьев, положив на стол какой-то печатный листочек, начал продолжать прерванное было чтение.
Матвея заинтересовала таинственная сообщническая обстановка, которую было нарушил его приход и он, тихонько подсев ближе к читающим, внимательно начал слушать. Часть прочитанного он пропустил, но и того, что он услышал было вполне достаточно, чтобы он почувствовал, что у него в голове вдруг все закружилось, подобно маховому колесу.
Все, что было раньше прочитано, продумано, пережито и прочувствовано, всколыхнулось. В этом печатном листке, который боязливо читали бородачи-кузнецы шла речь именно о тех вопросах, которые больше всего мучили Матвея: должны ли рабочие, которых листок называл пролетариями, всю жизнь нести каторгу работы и влачить за это вечное нищенское существование, или они могут мечтать о действительно человеческой жизни.
Но что же это был за листок, который ставил так прямо те вопросы, на которые до сих пор Матвей не находил ответа и ставил их никому другому, как именно рабочим же, давая на них горячий и ясный ответ?
Матвей затаил дыхание и слушал чтение, жадно глотая каждое слово.
Арефьев кончил чтение. Кузнецы оторвались от стола. — Да, — сказал словоохотливо Простосердов, делая из махорки цыгарку и передавая кисет с табаком Мокроусову. —Правда, то оно правда, жизнь собачья, но один рабочий в поле не воин. А у нас и совсем нет таких, чтобы темной кареты не испугались, и добивались этого социализма.
— Не все испугаются, — придирчиво буркнул Мокроусов.
Остальные молчали. Соколов, неопределенно оглянув Простосердова и Мокроусова, поднялся:
— Сейчас рявкнет нам Соловей-Разбойник. Пойдем посмотрим, что сегодня нашему начальству снилось по поводу прокламаций. Идем, Кузьма.
Он и Простосердов пошли, за ними поднялись другие. Матвей вдруг решил опередить всех и догнал Мокроусова. Он видел, что Арефьев после чтения сунул листок свирепому нелюдиму и тот его спрятал.
— Товарищ Мокроусов!. — Остановил мастеровой необщительного кузнеца. — Очень прошу вас, что хотите делайте, а дайте мне листок прочесть!
Мокроусов взглянул на подростка из своих провалившихся глазных ям, до половины скрытых бровями, ехидно улыбнулся большой нижней губой, но ничего не сказав, вынул из кармана листок.
— На, только смотри, чтобы никто не видел, принесешь обратно и не говори никому, что брал у меня читать, иначе на тебя же все я сверну потом. Скажу, ты мне подбросил.
— Ладно!
