В кои-то веки нас порадовал попутный свежий норд-ост, благодаря которому шхуна под всеми парусами долетела со скоростью около двенадцати узлов до Карфагена менее, чем за пять суток. В торговой гавани было много свободных мест. Видимо, весь флот в разгоне. Мы приткнулись к пристани неподалеку от городских ворот. Тут же приперся махаз по кличке Индеец.
— Так и подумал, что это ты! — объявил он радостно, как ученик, первым ответивший на сложный вопрос учителя. — Вижу, диковинное судно заходит в гавань без разрешения. Думаю, кроме Халдея больше некому.
— Дай знать купцу Эшмуниатону, что привез для него шкуры и верблюжью шерсть, — попросил я.
— Не получится. Он выбран суффетом, не до торговли ему сейчас, — проинформировал налоговый чиновник и предложил: — Могу другим купцам сообщить, которые занимаются таким товаром. Но сегодня уже вряд ли кто-нибудь придет. Жди до утра.
— Подожду. Куда деваться⁈ — согласился и спросил: — Не подскажешь, есть ли люди, которые за деньги помогают подыскать дом для покупки?
— Может, и есть, но я таких не знаю, — признался он. — Хочешь осесть у нас?
— Да, — подтвердил я. — Пора базу завести, чтобы было, куда и к кому возвращаться из рейса.
— Походи в Мегаре, районе справа от Бирсы, поспрашивай. Там много продается разного жилья: и дома, и квартиры в многоэтажках, и комнаты, — посоветовал он.
Справа от холма, то есть северо-восточнее и восточнее живет беднота, в основном сиканы и сикулы с Сицилии. Там дома хуже, улицы грязнее, канализация есть не везде, стража заглядывает редко и, как следствие, преступность выше.
— Мне бы слева от нее, в Кофоне, неподалеку от торговой гавани, — сказал я.
— Там очень дорогое жилье, — предупредил Индеец.
— Я похож на бедняка⁈ — задал я вопрос.
— Нет, но все же… — смущенно пробормотал он.
Значит, как и большинство карфагенян, считает, что богатые иностранцы сидят на родине, а в Карфаген приезжают только голодранцы, чтобы разбогатеть и вернуться к своим.
Я оставил кормчего Керки за старшего и с тремя матросами пошел в город. Там неподалеку от ворот купил печеного мяса, свежих лепешек и вина на ужин на весь экипаж. Все это матросы понесли на шхуну, а я отправился искать жилье на продажу.
Здесь, как и в Вавилоне, на улицах шоркается много бездельников. Обычно это представители среднего класса, решившие сделать передышку на бегу к богатству. В один прекрасный день вдруг понимаешь, что за рубкой бабла жизнь пролетает впустую. Кто-то находит в себе силы остановиться и предаться наслаждениям, что затягивает, выпадают из гонки и не хотят возвращаться в нее. Целыми днями сидят в забегаловках или на скамейках, вынесенных на улицу, и в промежутках между трепом с соседями собирают сплетни, сортируют, переосмысливают, литературно обрабатывают в силу таланта и передают дальше. Эдакий вариант устной городской газеты.
Я тормознулся возле лавки виноторговца, рядом с которой сидели на каменных табуретках за круглым каменным столиком три изрядно поддавших, зрелых мужа и потягивали винишко из глиняных чаш, покрытых розоватой глазурью. Такой цвет обычно придает свинец. То есть чуваки травились в прямом смысле слова и не догадывались об этом. Я продлил им жизнь на несколько минут, спросив, не продается ли в этом районе большой дом? Заговорили все вместе и накидали мне с десяток вариантов. Один даже порывался пойти вместе со мной и показать, но как-то не очень рьяно. Оставил их самоубиваться, пошел один по указанным адресам.
В первом одноэтажном никто не откликнулся на стук в старую деревянную дверь с обсыпавшимся во многих местах, зеленоватым лаком. Никогда раньше такой не видел. Надо будет узнать, из чего делают.
Во втором двухэтажном отозвался старческий голос:
— Иду-иду!
Деду было за шестьдесят, но могу ошибаться. Судя по тусклым темно-карим глазам и смиренному виду, как у спартанского илота, досталось ему от жизни так, что мог постареть досрочно. Одет в старый, затрепанный хитон, хотя на грека не похож. Босые ноги серовато-черные с кривыми пальцами с длинными и потрескавшимися ногтями. Он смотрел на меня обреченно, будто не сомневался, что сейчас заеду в харю.
— Мне сказали, что этот дом продается, — произнес я.
— Да, — после паузы, словно никак не мог поверить, что бить не буду, подтвердил старик, малость расслабившись, — но стоит дорого.
— У нас с тобой разное понимание слова «дорого», — просветил я и зашел во двор.
