Мы на веслах подошли к тому месту, где в море впадала неширокая и мелковатая речушка. Далеко пройти по ней не получилось, потому что киль катера начал скрипеть по камням, а потом и вовсе застрял. Там и вытянули плавсредство на берег, спрятав в кустах. Место было тихое, безлюдное. Гребцы остались там же с приказом выставить караул, вести себя тихо, никуда не ходить, костры не разводить, питаясь сухим пайком, и ждать меня днем и ночью, пока не кончатся запасы. Тогда должны отправиться в Афины и доложить Элулаю, что я не вернулся. Он знает, что делать дальше.
Я, вооруженный луком и кинжалом и без доспехов, продрался через густой лес, в котором, что ни дерево, то одни колючки, к лесной дороге шириной метра два. Наезжена плохо. Скорее всего, ведет от города Эгина, расположенного на западном берегу острова, к небольшой рыбачьей деревушке на восточном. Я сделал метки кинжалом, содрав кору с трех деревьев, растущих на обочине на расстоянии метров пятнадцать-двадцать друг от друга. Светлые полосы за несколько дней не сильно потемнеют, будут заметны даже в темноте. Дорога петляла по лесу, то малость поднимаясь, то опускаясь. Затем влилась в другую, раза в два шире и лучше наезженную. Там мне впервые попались встречные — пустая арба, запряженная одним волом серой масти, которой управлял старик с длиннющей бородой, как у библейских апостолов, а рядом сидел пацаненок лет семи и самоотверженно ковырялся в носу. Увидев меня, прекратил самоудовлетворяться, так и застыв с левым указательным пальцем, оттопыривавшим левую ноздрю. Я поздоровался с ним на греческом языке. Они дружно ответили. Пацан по такому поводу даже оставил нос в покое. Мы разминулись, а он все еще смотрел мне вслед, что-то тихо говоря деду. Наверное, удивлялся моей нетипичной для этих мест внешностью.
Остров в самом широком месте километров десять. Я отмахал не меньше, но шел не по прямой. Город Эгина довольно большой для такого клочка суши. Крепостных стен нет. Лет шестьдесят пять назад их снесли афиняне, а еще через двадцать пять выгнали всех аборигенов, заселив остров собственными клерухами — переселенцами, которые получали земельные наделы на захваченной территории в обмен на службу в гарнизоне. Лет пятнадцать назад спартанцы захватили Эгину и вернули прежнее население, кто остался жив и захотел. Большая часть клерухов погибла, а уцелевшие живут на правах метеков.
Я пошел в центр города, на главный рынок. Сейчас все новости рождаются и умирают там. Никакого плана у меня не было. Сперва надо узнать, где находится Платон, а потом уже буду действовать по обстановке.
Солнце подкрадывалось к зениту, поэтому на рынке было пустовато. Остались только торговцы с товаром, который портится медленно, имеющие место под навесом. Трудился и, так сказать, персонал мини-харчевен: пекли лепешки на вечер, держали на потускневших углях недопроданную рыбу, продавали вино… Я остановился возле точки, на которой работали худой длинный муж и толстая коротконогая жена, из которых, если смешать и разделить напополам получились бы два нормальных человека. У них были и свежие лепешки, и рыба, и вино. У женщины круглое лицо с редкими черными усиками, толстым носом и тонкими губами. Голова с черными с сединой волосами повязана желтовато-белым старым платком, который на лбу был серым от впитавшегося пота.
Я поздоровался с ней на греческом языке, спросил, что почем.
Ответив на приветствие, она воскликнула удивленно:
— Ты грек⁈ Я думала ты кельтой (кельт)!
— Вообще-то я халдей из Вавилона, но давно работаю на греков, выучил язык, — начал я отрабатывать легенду. — Бабушка была скифкой, в нее пошел.
— То-то я смотрю, что ты такой длинный. Дети от смешанных браков всегда получаются лучше, — сказала она, после чего озвучила цены.
Пол-обола хватило на две лепешки, два больших куска рыбы и маленький, грамм шестьсот, глиняный кувшинчик вина, разбавленного водой. В Афинах и Карфагене обошлось бы раза в два дороже. Хозяйка тут же выставила заказ на деревянный столик, расположенный под навесом из дырявой дерюги рядом с жаровней: деревянное плоское блюдо с невысоким бортиком, кувшинчик и деревянную чашу емкостью грамм двести. Я сел на один из четырех деревянных трехногих табуретов, положил на второй сагайдак, налил себе вина. Отломав кусок теплой лепешки, сковырнул на нее с хребта светло-фиолетовое мясо горячей ставридки. Пахнущая дымком рыба показалась удивительно вкусной. Дома ем намного более качественные и лучше приготовленные продукты, а больше вставляют именно такие вот перекусы. Сказывается советское детство.
— Как здесь оказался? — полюбопытствовала хозяйка мини-харчевни.
— Работал галере на афинского купца охранником-лучником. Он задолжал за два месяца. Обещал в Афинах расплатиться. Я решил, получу деньги и уйду от этого жадины. А он не расплатился. Когда вышли из порта, я потребовал деньги, оружием пригрозил. Он деньги отдал, но высадил меня здесь, — рассказал я.
— Все афиняне — сволочи! — уверенно произнесла она.
— Скоро спартанцы перебьют их! — подгавкнул хозяин.
