Он легонько постучал по двери, и в палату вошли жена Хесуса и его сын-подросток. Вслед за ними величаво выплыла и его свояченица, с довольно скептическим выражением на лице. Неодобрительно оглядела обоих мужчин, обстановку палаты и даже фрукты в корзине, про которые сразу же решила, что они натерты воском для виду.
– Оставлю вас пообщаться, – объявил дон Эрнесто.
Стоя в компании своего водителя и Гомеса у входа в больницу, он уже практически докуривал толстую черную сигариллу, когда из здания вышли жена Хесуса, ее сестра и сын. Дон Эрнесто учтиво коснулся шляпы, пожал руку мальчишке. Гомес подсадил их в ожидающий автомобиль.
Возле тротуара пофыркивало заведенным мотором такси, водитель укрывался за распахнутой газетой. Гомес подошел к водительскому окошку и пальцем отогнул газетный лист, чтобы взглянуть на таксиста. Обшарил взглядом заднее сиденье, на котором сидела монашка. Увидев ее, тоже приложил палец к шляпе. В салоне машины тихонько пульсировал ритм бачата[68] – таксист слушал какую-то печальную композицию в исполнении Мончи и Александры. До него донесся запах Гомеса – смесь хорошего одеколона с оружейным маслом «Три-флоу». Пока Гомес не убрался, водитель сидел тихо, как мышка.
Дон Эрнесто с Гомесом зашли обратно в больницу.
Монашка в такси прикурила сигарету и вытащила мобильный телефон.
– Дайте мне сеньора Шнайдера. Да пошевеливайся,
Секунд пять ожидания. Связь неважная.
– Эй! – крикнула она наконец в трубку. – Наш друг только что опять зашел в больницу. Сейчас это трепло ему все выложит.
– Спасибо, Палома, – отозвался Ганс-Петер. – Да, должен сказать тебе, что Карла не оправдала моих ожиданий. Нет, деньги оставь себе, просто пришли мне другую. Русская будет в самый раз.
В общей палате один из пациентов на костылях ухватил дона Эрнесто за рукав, когда тот проходил мимо. Гомес собрался было отпихнуть наглеца, но дон Эрнесто остановил его взмахом руки:
– Все нормально.
Бедолага со слезами на глазах что-то забормотал о своих проблемах. Попытался продемонстрировать дону Эрнесто болячку у себя на спине.
– Дай ему денег, – велел тот Гомесу.
–
А тем временем у себя в палате Хесус без особого аппетита разглядывал корзину с фруктами, которая занимала чуть ли не всю тумбочку. Вдруг откуда-то из глубины ее послышалась тихая мелодия. Мексиканский военный сигнал горном
–
Голос Ганса-Петера Шнайдера:
– Хесус, у тебя только что были гости. Ты им что-нибудь рассказал? Рассказал им что-нибудь, что уже рассказывал мне – в обмен на мои деньги?
– Ничего, клянусь. Отправляй мне остальные деньги, а не эту жалкую подачку, сеньор Ганс-Педро. Я могу сохранить тебе и твоим людям жизнь – тем, что я скажу.
– Ганс-Петер, а не Ганс-Педро! И для тебя –
– Вам потребуется чертеж,
В одной тысяче семидесяти восьми милях от него лишенные ресниц веки Шнайдера взлетели вверх, а глаза выпучились.
– Дон Эрнесто сейчас там у тебя, так ведь? И вы вместе надо мной ржете? Дай-ка я с ним поговорю, передай ему трубочку, – сказал Шнайдер. В уголке рта у него застыла пена. Он уже набирал номер на другом мобильнике.
– Нет, я один-одинешенек, как и все мы здесь, – отозвался Хесус. – Отправляй бабло,
Взорвавшийся в ту же секунду телефон разметал мозги Хесуса по всей палате, выбил дверь в коридор. Дон Эрнесто уже взялся за ручку, когда та вдруг резко ударила его в живот, а что-то острое чиркнуло ему по лбу.
Отмахиваясь от клубов дыма, он зашел в палату. Тело на койке все еще конвульсивно подергивалось, извергая пульсирующие фонтаны крови. Кусок черепа прилип к потолку и теперь свалился оттуда прямо на голову дона Эрнесто. Тот досадливо отшвырнул его прочь. Порылся в тумбочке и ничего не нашел.
–
Школа танцев
