Прямо по курсу – автобусная остановка. На лавке сидит какой-то старикашка. В соломенной шляпе и рубашке в цветочек с коротким рукавом. В руке – большая запотевшая бутылка пива «Корона» в коричневом бумажном пакете.
Шнайдер спрятал левую руку с пистолетом-пулеметом между сиденьем и дверью. Нагнулся к пассажирскому окну:
– Эй! Эй, вы!
Старикан наконец соизволил открыть глаза.
– Эй! Хотите сто долларов за рубашку?
– За какую еще рубашку?
– За ту, которая сейчас на вас. Подходите сюда.
Шнайдер протянул руку с купюрой, наклонился поближе к окну. Старик поднялся и, прихрамывая, двинулся к машине. Слезящимися глазами пригляделся к Шнайдеру.
– За двести пятьдесят, пожалуй, и отдам.
В уголке рта у Шнайдера забелела пена. Он бешено ткнул стволом «МАК-10» в сторону старика:
– Давай ее сюда или я тебе ща нах мозги вышибу!
Только тут он сообразил, что если выстрелит, то и эту рубашку загубит.
– С другой стороны, сотняга – тоже неплохо, – сказал старик, как будто ничего и не случилось, стягивая с себя рубашку и протягивая ее в окошко такси. Быстро выхватил из пальцев Шнайдера стодолларовую купюру.
– У меня и брюки хорошие есть, если интересуетесь… – начал он было, но Шнайдер уже уносился прочь. В одних штанах и майке старик уселся обратно на лавку и опять приложился к бутылке в пакете.
Шнайдер подрулил к ближайшей станции метро.
Матео сразу ответил на его звонок.
– Я взял вашу машину, – пролепетал он. – Простите. Я думал, что вы… ну понимаете… что вас уже того.
Ганс-Петер закатал пистолет-пулемет в коврик из багажника, сунул его под мышку и стал дожидаться появления Матео.
К принадлежащей Шнайдеру студии, в которой обычно трудились приглашенные стриптизерши онлайн-шоу для взрослых, примыкали два укромных помещения. В одном – шикарные тканевые обои и бархатная мягкая мебель, все в темно-бордовых тонах с голубоватыми шиншилловыми накидками. Другая комната – полностью звуконепроницаемая – сплошь выложена кафелем, со сливным отверстием в полу. В ней располагались его личная душевая с гидромассажем и сауной, холодильник и кремационная машина, маски и обсидиановые скальпели – как шести-, так и двадцатимиллиметровые, по восемьдесят четыре доллара за штуку – куда более острые, чем обычные стальные.
Прямо в одежде он уселся на пол в душевой и стал дожидаться, когда бьющие из стен тугие горячие струи смоют с него кровь. Когда вода затекла под бронежилет, сорвал его и вместе с рубашкой старика зашвырнул в угол.
В душевой звучала музыка. Дистанционный пульт Шнайдер предусмотрительно упрятал в презерватив, и закругленный кончик его торчал с торца, словно маленькая тупая антенна. Обычно он держал его в мыльнице. Ганс-Петер включил квинтет «Форель» Шуберта. Эта тема всегда звучала в доме его родителей в Парагвае. Играла весь субботний день, когда он привычно ожидал наказания.
Вначале тихо, а потом все громче и громче звучит музыка среди голых стен. Шнайдер сидит в углу на полу, привалившись к кафельным плиткам под струями бьющей со всех сторон воды, а от него по полу тянутся к стоку розовые струйки. Расслабившись всем телом, он быстрым движением подносит к губам свой ацтекский свисток смерти[92], дует в него из всех сил, все дует и дует, заглушая музыку и шум воды; этот звук – словно предсмертный вопль десяти тысяч жертв, коронационный гимн Монтесумы, в котором тонут звуки шубертовского квинтета. Дует в свисток до тех пор, пока не выбивается из сил и не падает на пол, лицом к сливному отверстию – глаза широко открыты и неподвижны, перед ними только быстро крутящаяся воронка воды, убегающей в сток.
Ганс-Петер, чистый и уже не мокрый, лежал в собственной постели; кое-как отмытая от крови одежда так и осталась валяться на полу в душевой.
В поисках места, которое принесет покой и позволит наконец уснуть, он шатался по закоулкам своей памяти, словно по громадному дому, заглядывая во все более дальние и дальние комнаты, и наконец забрел в морозильную камеру, что была у них дома в Парагвае.
В этой огромной, как кладовка, морозилке – его родители. И им оттуда не выйти, потому как входная дверь перетянута цепью, которую Ганс-Петер завязал безупречным узлом, как его научил отец – тряс узел до тех пор, пока звенья в нем окончательно не заклинило.
Лежа в своей постели в Майами, Ганс-Петер озвучивал образы, проявляющиеся где-то на потолке. С губ его слетали голоса то отца, то матери, а лицо попеременно принимало то одни, то другие черты.
Отец:
Мать, зовет через дверь:
