– Можно грубо замерить смещение. Но точные данные теперь потеряны.
Потеряны… Я разжала онемевшие пальцы и сунула их в карман, пытаясь нащупать ключи от машины.
– Ты куда? – донеслось мне в спину.
– Надо посмотреть остальные.
– Я поведу. – Берни кивнул на свой пикап. – Садись.
В салоне было холодно – а может, меня начал бить озноб. Зарокотал двигатель. «Тут налево», – сказала я охрипшим голосом. «Знаю», – ответил Берни и передернул рычаг резко, как затвор. Я поняла, что он и правда
Вторая и третья валялись совсем рядом с теми местами, откуда были вырваны. Четвертая оказалась лишь накрененной градусов на сорок, словно у вандала не хватило сил. А вот пятую мы так и не нашли.
– Куда дальше?
– В парк.
На остальных участках всё выглядело нетронутым. Я вспомнила, что не взяла ни одного инструмента, и меня охватила паника. Надо спешить, надо всё измерить сейчас! Вдруг
– Я хотел раньше приехать, – нарушил тишину Берни. – Когда дожди только начались. Может, застал бы их… Но ты ведь можешь сделать неполную модель, без этого куска?
Воображение нарисовало мне инвалида: скособоченного, несчастного. В горле встал комок от жалости – к нему? к себе? к моему другу, который чувствует себя теперь виноватым?
– Да, конечно. Я попытаюсь.
Он, должно быть, не поверил моему дрогнувшему голосу, но не подал виду. Отвез меня к моей машине, спросил на прощание: «Ты в порядке?» Эта киношная фраза срывается с языка у местных сама собой, даже если тот, кому она адресована, лежит на дороге в луже крови; и я, соблюдая этикет, говорю «да», хотя порядка у меня в душе нет и близко. Дождавшись, пока бирюзовый ют скроется из виду, я достаю телефон и набираю номер Прасада. Дождь провожает меня до самого университета и тут же стихает, будто поняв, что его миссия выполнена.
Привет. Есть планы на завтра?
Сначала я подумала, что эта эсэмэска попала ко мне по ошибке, заблудившись в допотопных тасманийских сетях. Может быть, она даже провисела в этих сетях целые сутки, ведь кто станет задавать такие вопросы перед началом рабочей недели? Но на болотно-сером дисплее высветилось имя Берни. Странно, мы ведь виделись всего неделю назад.
Есть ли у меня планы?
Пожалуй, завтра мне хотелось бы напиться. Не так, как это принято делать в свой день рождения, – весело, в кругу друзей и родных. Просто откупорить с утра бутылку и проскочить экспрессом свое одинокое двадцатипятилетие.
«Пока нет. А что?» – набрала я на дисплее и нажала «Отправить». Берни, помедлив, ответил звонком: буду завтра в Сити по делам – не хочешь встретиться? «Есть новости для тебя», – добавил он между прочим.
Я сразу догадалась, что это будут за новости. Ведь я думала об этом все предыдущие дни: пока восстанавливала опознаки, пока делала съемки. Дни стояли холодные, ветреные, и улицы были безлюдны; а мне так хотелось, чтобы в одном из домиков открылась дверь и выглянула бы обеспокоенная старушка или любопытный подросток. Я бы спросила: не видели ли они, кто вырвал из земли эти палки с оранжевыми шляпками? Может, кто-то шел мимо, гуляя с собакой, и заметил сгорбленную спину и жиденький хвостик на затылке. Я почти не сомневалась, что это был старый рокер; именно поэтому он не стал трогать вешки у собственного дома, а отъехал подальше. Даже в мелких пакостях люди здесь остаются трусливыми и лицемерными – никто не станет бить себя в грудь: да, это сделал я!
Берни, мой верный рыцарь, не стал бы дожидаться, пока кто-нибудь выглянет из дверей. Он мог бы и постучать сам, и, оказавшись поблизости по работе, разговориться с хозяйкой, пока та сокрушенно демонстрировала ему море разливанное на полу прачечной. Кто-то наверняка видел вандала, и теперь моему другу не терпится рассказать мне об этом. А я вдруг понимаю, что сейчас, когда правда – здесь, на расстоянии вытянутой руки, я готова малодушно заткнуть уши. Я всегда была уверена, что предпочла бы сразу узнать любой диагноз или приговор, лишь бы не томиться в неведении.
А если завтра мне скажут, что это был Люк?
Скорее всего, я просто не поверю. Он совсем не похож на воинствующего невежду. Пусть даже он написал эту анонимку – у каждого бывают минуты слабости. Но тем, кто выдернул мои вешки, могло двигать только одно – тупая злоба.
Я приехала на место встречи раньше времени: все лавочки в маленьком сквере были пусты. Здесь, в старом центре, осень ощущалась сильнее, чем в моем вечнозеленом пригороде. Мне хотелось назвать английской эту сонную, меланхоличную осень; ей очень шли громоздкие, как саквояж, колониальные постройки из желтого песчаника. Жиденькое солнце играло струями фонтана, посреди которого возвышался бронзовый адмирал. Столетние дубы и вязы, обступившие каменный пятачок сквера, тускло золотились сквозь остатки тумана.
