Утро выдалось прохладным, однако на Берни, который торопливо шагал по аллее от почтамта, была неизменная футболка, на сей раз даже без куртки. Это, наверное, тоже британское наследие, подумала я, вставая ему навстречу. Спартанский холод в спальнях, голые ноги школьниц, торчащие из-под коротких форменных платьев. А пухово-шерстяное изобилие, заполонившее с приходом осени городской рынок, – забавные ушанки, вязаные свитера – это всё для наивных туристов. Для тех, кто ожидал найти здесь оливковые деревья в цвету.
– Привет! Извини, что опоздал: дела.
Он неловко улыбался, не разжимая широкого клоунского рта. Ему, должно быть, самому была не по душе роль гонца, приносящего лишь печальные вести. Неужели и сегодняшняя будет такой же?
– Привет! Да ерунда. Слушай, тут так холодно, давай где-нибудь посидим. Я уже почти год как приехала, а еще ни разу не была в настоящем пабе. У вас ведь есть такие – знаешь, в английском стиле?
Берни наморщил лоб и огляделся.
– Паб? Дай подумать… Я знаю парочку неплохих старых отелей [13]. А, и еще виски-бар, совсем рядом.
– Отлично. Там я тоже еще не была.
Я соврала ему, не моргнув глазом. Вискокурня, которая, по забавному совпадению, соседствовала с улицей имени Моррисона, делила старинный коттедж с магазином антикварных карт. Из любопытства я заглядывала в нее пару раз, даже пила там кофе, отказавшись от настойчивых предложений официанта продегустировать их фирменные напитки. А вот сегодня они пришлись бы как нельзя кстати.
Завсегдатаем питейных заведений мой друг явно не был: перебежав дорогу на мигающий красный, он устремился дальше по Элизабет-стрит, хотя нам было налево. Я не стала его окликать – мне по-прежнему хотелось оттянуть развязку, пусть и смягченную алкогольной анестезией. Мы вышли к набережной, откуда был виден док, где зимуют ледоколы. Сейчас там стояла лишь маленькая французская «Астролябия», но маячащей вдалеке синей кормы мне было достаточно, чтобы вспомнить об Антарктике. В голове зазвучали гитара и арфа – хрустальный перезвон льдинок, мерцание зеленого полотнища
Так уж, видимо, устроен человек, что везде видит лица себе подобных. В детстве я взахлеб читала об ученых, а теперь мне чудилось, будто эти ученые сами смотрят на меня. Ведь какой бы наукой ты ни занимался, тебе все равно придется изучать людей: недоверие и враждебность одних, любопытство других; и убедиться рано или поздно, что объединяет их всех истинно человеческая способность выбирать – тянуться ли к свету, как моя комнатная лиана, или оставаться всю жизнь подростком.
– А знаешь, почему это место называется Моусон-Плейс? – спросила я, кивнув на бетонный парапет, торчащий поперек набережной.
– Моусон? – задумчиво повторил Берни. – Это вроде был морской капитан, да? Плавал куда-то на полюс, там погиб…
– Нет, ты, наверное, имеешь в виду Франклина. Ему еще памятник в сквере, где мы встречались. А у Моусона памятника нет, только вот эта надпись. Хотя ему бы, наверное, понравилось: он был скромный человек. И при этом отважный ученый – геолог, как мой отец. Он нанес на карты почти всё побережье Антарктики. А еще он со своей экспедицией поднялся к кратеру огромного вулкана – там же, за полярным кругом.
– Вулкан, надо же, – простодушно изумился Берни. – И что же он, не замерзает?
Я не успела ответить: двери вискокурни распахнулись прямо перед носом, выпуская галдящую компанию азиатских туристов. Мы вошли внутрь. Народу было многовато для буднего дня. В ожидании, пока рассосется очередь у стойки, мы уселись в другом конце зала, под грубо отесанными потолочными балками. Дубовые бочки, сложенные штабелями вдоль стен, вполне правдоподобно дорисовывали картину старого портового бара; вот только столики были слишком хлипкими для китобойских кулаков.
Дегустировать виски мой друг отказался. Взял пива и, вернувшись за стол, с любопытством принялся наблюдать, как я принюхиваюсь. Запах у стаканчиков, расставленных на скобленой доске, был одинаково резким, сивушным. А вот с виду все они были разными: в одном плескалась лимонадная желтизна, другой был цвета слабого чая. А третий напомнил мне об английской гостиной, где у камина дремлет рыжий сеттер и постукивает в тишине маятник часов, обрамленных красным деревом.
Я подняла глаза и, отгоняя мысли о Люке, бодрым голосом предложила:
– Давай выпьем за Моусона. У него сегодня день рождения.
– Как, у него тоже?
Эта фраза будто бы вырвалась у Берни нечаянно: он тут же захлопнул рот и забавно выпятил челюсть, как обычно делал в замешательстве или смущении.
– Что значит «тоже»?
– Ну… У тебя ведь тоже день рождения, верно?
– Откуда ты знаешь?
– На правах прочитал, – сознался Берни, потупившись. – А запомнить было легко: пятый день, пятый месяц.
