Из всех моих впечатлений о первом дне на Тасмании мне ярче всего запомнилось одно: нависшая над головой желтокаменная башня с совиным глазом циферблата. Я тогда еще подумала, что шестичасовая разница во времени похожа на трещину. Позже я перестала эту трещину замечать: телефон и интернет казались надежными мостами, и у меня больше не кружилась голова при взгляде вниз. А теперь у ног снова разверзлась бездна.
Надо было прыгать сразу. Просто взять телефон и набрать номер. Но я решила, что глупо звонить в два часа ночи. Мама наверняка зря переполошилась и теперь спит. Она действительно уснула, наглотавшись обезболивающих. Но если бы я позвонила тогда, если б заставила ее немедленно вызвать скорую…
А что бы это изменило? Не надо быть врачом, чтобы поставить ей сейчас диагноз, – слишком уж явны симптомы. Первый же запрос «глаукома приступ» в поисковике выдает безжалостный приговор. Пытаясь справиться с паникой, я открываю страницу за страницей – русские, английские, но везде – одно и то же. Если сделать операцию в течение первых двух часов, то зрение еще можно спасти.
Первых двух часов. Это значит – вчера.
Я зажмуриваюсь и, прикрыв глаза ладонями, погружаюсь в непроницаемый мрак. Каково это – жить в мире звуков и запахов, пальцами заново узнавать то, что было привычным до незаметности? Нет, этого не будет, ведь поражен только один глаз. Пока – один. Надо что-то делать, бежать куда-то. Я сажусь за компьютер и ищу, ищу, пока буквы на мониторе не сливаются в серое пятно. Медикаментозная терапия, лазерные операции, хирургия. Плюсы, минусы; клиники, цены. Мозг мой набит, как погремушка, сухими трескучими терминами: циклокриокоагуляция, трабекулэктомия. Я повторяю их так долго, что они теряют смысл, распадаясь на младенческие «агу». Откуда у меня это странное чувство беспомощности? Ведь знания, факты – вот они.
Слишком поздно.
Сколько я сижу тут, уронив голову на руки, – час, два? За окном воет ветер, неистово, люто – словно и не было солнечного утра и стопки наделанных в дорогу бутербродов. Куда бы я поехала сейчас, в надвигающийся ураган? Машинально проверяю почту и вздрагиваю: снова – «30e4ka. Re: Осиное гнездо». Но короткое сообщение говорит чужим голосом: «Ясенька, здравствуй, это тетя Наташа. Мама у нас, не волнуйся. Мы врача ей вызвали. Если что, звони, мы переехали, телефон…»
– Это тебя, – сказала Дженни, протягивая трубку.
Меня? Как это может быть – ведь я всем давала только номер мобильного?
– Алло?
– Яся!
– Мама! Где ты взяла этот номер? Положи трубку, я перезвоню, ведь ужасно дорого!
– Ничего, не надо… Я ненадолго. А номер тут записался, у Наташи новый телефон, с определителем. Я попросила, мне набрали…
От этих слов к горлу подкатывает комок. Нет, нет, она просто всегда была не в ладах с техникой, поэтому и попросила. Только поэтому.
– Яся, ты прости меня.
– За что?
– За всё… Это ведь всё из-за меня, и спина твоя тоже. Я виновата, не уберегла. И сейчас тоже – уезжаешь, не доучишься…
– Мама, перестань! Какие глупости. Ничего у меня давно не болит. А работу я потом допишу. Ты об этом не думай. Я скоро приеду, и всё у нас будет хорошо. Ну хочешь, я тебе сейчас перезвоню?
Она сдавленно говорит: «Не надо», потом добавляет: «Я тебя очень люблю», – и вешает трубку, чтобы я не успела ответить.
Когда Берни узнал, что я собираюсь продавать машину за ту же цену, за какую купила, он сперва хмыкнул, а потом посоветовал добавить в объявление слово «Negotiable» [14]. Иначе, сказал он, трудно будет найти покупателя в такой короткий срок, да еще с условием оплаты наличными. Но я не хотела торга. Мне становилось тревожно при мысли, что денег не хватит. Кто знает, когда я найду работу там, в Москве? Нет, с сожалением отвечала я опрятному китайскому мальчику, прикатившему на стареньком велике; дешевле не могу. Позвоните на всякий случай через пару дней. Мне было ужасно жалко его, но еще жальче – всех этих несчастных долларов: и неполученных, и потраченных зря. Я вспоминала свои мелкие, ненужные теперь покупки; свои несерьезные дела. Если б только можно было отмотать время назад – на неделю, на месяц. А может, на год? Ведь коварство глаукомы – в том, что она развивается медленно и едва заметно. Как оползень. Даже если бы я не уехала в Австралию – сумела бы я вовремя почуять опасность? И, что важнее всего, сумела бы убедить маму пойти к врачу?
С этого и надо было начинать. Не месяц и не год назад, а гораздо раньше, когда в душе у нее стала зреть опухоль недоверия. Я привыкла мириться с ее протестами; мне и в голову не пришло бы считать ее недалекой, темной. Все мы разные, не каждому легко даются науки, да и не надо миру столько ученых. Кто-то же должен сидеть на стульчике в углу музейного зала. Так я думала и снисходительно прощала ей это детское упрямство – даже тогда, когда сама еще была почти ребенком. А потом садилась за стол и выводила в тетрадке умные слова о том, что мир погубит невежество. Через каких-то пару лет, уже в институте, я буду с таким же пылом строчить реферат о Сократе, не замечая тени, нависшей над головой.
