— Какого черта тебе вздумалось созерцать красоты парка? Догадываюсь, предался мечтам? Лучше бы поиграл в мяч с юным королем. Где он, кстати?
— Они с Бурре читают в оригинале Овидия.
— А ты, значит, оттого и грустен, что не силен в латыни? Либо иная печаль тяготит твою душу? Поделись со мной своим горем, как знать, не помогу ли я тебе развеять его?
— Ах, Филипп, — тяжело вздохнул Этьен, — ты же знаешь, я влюблен в Анну де Боже.
Рибейрак усмехнулся:
— Ничтожный повод для того, чтобы впасть в меланхолию. Однако влюбиться в дочь короля — непростая штука, черт побери. Но что ты понимаешь под словом «любовь»? Для тебя это страсть, влечение или попросту тесное сближение тел? Что важнее? Что стоит, я бы сказал, на первом месте?
— Думаю, влечение: мысль неустанно витает вокруг объекта твоей любви — женщины, которую ты боготворишь, ибо в твоих глазах она — лучшая на свете!
Рибейрак хмыкнул, состроив гримасу, позаимствованную им, надо полагать, у Мома[6].
— И это всё? Помилуй, как можно боготворить то, чего еще не видел? Нельзя любить то, чего нет, как нельзя не любить женщин.
— Не пойму, о чем ты?
— Заставь свою Диану раздеться, мой Актеон, только тогда ты поймешь, стоит ли обожествлять женщину, ибо телом она может оказаться схожей с Химерой. Как можно ложиться в постель с таким чудищем? Что ты будешь с ней делать, переводить на французский «Метаморфозы»? Клянусь папской тиарой, от твоей любви меньше чем через минуту не останется и следа.
— А если она прекрасна душой, своей любовью, лицом?
— Словом, схожа с Изольдой? Не скрою, женщина с ликом Авроры или Клеопатры не может иметь тело дочери Тифона; в этом есть своя закономерность.
— А душа?
— Эта капризная особа стремится к любви, но, как и тело, ее прежде всего интересует объект страсти, а уж потом она станет выбирать: любить или нет. Вообще, мой друг, идеальная любовница — та, в ком нет ни малейшего изъяна. Душа здесь, как правило, на вторых ролях; на первых же — лицо и тело; будь иначе, то, беседуя с душой, ты будешь всякий раз отворачиваться. Но вот, представь, она разделась и легла в постель. Приступая к работе, ты станешь накрывать свою милашку простыней, оставляя лишь то место, куда жаждешь вонзить копье. Ненадолго же тебя хватит, боюсь, всего на один перегон, да и тот можно не осилить: вообрази, тебе захочется смены декораций, и тут простыня предательски вильнет в сторону или упадет на пол. Застыв в задумчивости и в ужасе, ты неизбежно услышишь вопрос: «Дорогой, ты меня больше не любишь?» Нет, друг мой, гораздо слаще, когда тебе скажут, лаская тебя томным взором: «Ах, милый, как я рада, что ты без устали любишь меня».
— И это, по-твоему, любовь?
Рибейрак, выставив ногу вперед и подбоченившись, продолжал философствовать:
— Любовь — гармония, вызывающая страсть, из чего следует влечение к сближению тел, которое невозможно, если с подушек на тебя плотоядно взирает одна из Кер[7], и никакая простыня здесь уже не поможет, ибо мозг дает команду телу бежать сломя голову от этакой фурии. В этом смысле меня не удивляет поведение герцога Орлеанского, супругу которого Людовик Одиннадцатый лепил, вероятно, будучи в дурном расположении духа и не из того сорта глины. Господь Бог пришел бы в ужас, увидев такое творение, и наверняка воскликнул бы, схватившись за голову: «Знай я, что родится на земле такое чудовище, не стал бы крушить ребра моему мальчику. Пусть бы жил один».
— Что же, сестра Анны де Боже столь дурна собой? — с удивлением спросил Этьен.
— Дурна? Жанна? — рассмеялся Рибейрак. — Слишком мягко сказано, друг мой. По-моему, она просто сущий урод. Герцог потому и не показывает ее двору, держит взаперти в замке Линьер, где мне однажды довелось побывать. Хочешь знать, что я увидел? Вот ее портрет. У нее пустое, безжизненное лицо. Светло-серые тусклые глаза не выражают, да и не могут выражать ровным счетом ничего; таким отсутствующим взором на нас глядела бы, скажем, протухшая рыба или вековой давности дуэнья перед тем как вздохнуть в последний раз. Далее — нос. Ну, это, пожалуй, можно оставить… впрочем, нет: он хоть и ровный, но неимоверной длины; на нем вполне могла бы разместиться стая ворон. Ниже — рот. Он у нее не в меру широк; нетрудно представить себе объем этих врат Левиафана, едва эта дама поднесет ко рту ложку или зевнет. В полном соответствии с этим ее губы — мясистые, вялые, бледные, цвета мышиного помета. Тем не менее временами она пытается изобразить улыбку на своем потухшем лице; при этом вызывающе обнажается ее верхняя десна.
Этьена передернуло:
— Боже! Вероятно, любая из горгон улыбнулась бы милее.
