— Именно такой помощи от папы я и боюсь. Я не желаю усиления Орлеанского дома и потери той, что подарила бы мужу не столько себя, сколько герцогство Бретань, на которое у меня имеются определенные виды. Должна их иметь и ты. Нельзя отдавать Бретань ни Англии, ни Империи, ни кому-либо еще; она должна стать частью твоего королевства, его западным рубежом, его крепостью, и сделать это должна будешь ты: у меня, к сожалению, уже не остается на это времени. Помни еще: не допускай войны с Бретанью, ну, если только в том случае, когда не останется иного выхода. А первыми они не пойдут против тебя: на границе с Анжу и Пуату стоят наши войска, это наводит на бретонцев страх. С Испанией и Италией у меня тоже дружеские отношения, кроме этого я имею — а теперь будешь иметь и ты — двух хороших союзников: шотландского короля и португальского. А в Германии ты обретешь друзей в лице швейцарцев.
Замолчав на некоторое время, король продолжал, торопясь, порой захлебываясь словами, произносимыми уже с трудом:
— Береги Карла. Не допускай его длительного общения с придворными: как знать, не совратят ли они его с пути истинного и не приведет ли это к войне, подобно той, что в бытность свою затеял я, будучи дофином, против собственного отца. Когда я стал королем, мои бывшие соратники ополчились на меня — следствие того, что многих я лишил их должностей. Не повторяй же моих ошибок, дочь моя. Я мог бы, конечно, сказать все это Карлу, ибо ему править, но он еще юн и мало что поймет, а вскоре забудет и это. Ты не забудешь, я знаю, ибо часто присутствовала на Советах и спрашивала у своего отца о непонятных тебе вещах… А теперь оставь меня, Анна, я немного отдохну; набравшись сил, я оглашу всем свою последнюю волю, у меня есть еще на это время: Молен и Фюме сказали, что смерть придет ко мне не раньше вечера тридцатого августа. И, если успею, я поведаю тебе еще кое о чем. Ты должна знать…
И Людовик, улыбнувшись напоследок дочери, смежил веки.
Комкая в руке платок, не сводя глаз с лица умиравшего старика, Анна шаг за шагом пятилась к дверям…
Перед смертью (врачи «дали» ему два-три дня, не больше), Людовик велел позвать к себе «всех этих подхалимов и лжецов, что бездельничают в Амбуазе». Оливье уже повернулся, собираясь выйти, как король поправился:
— Нет, постой, не всех: слишком много тут окажется пестрых камзолов и надушенных роб. Пусть, не теряя времени, прибудут Валье, Орлеаны, Бурбоны, сестричка Мадлен, кузен Карл, Монморанси, Сен-Пьер, Серизе… кто еще?
— Остальные — травинки; эти — крепкие ростки.
— Поторопись, Оливье, за этими ростками. Да, не забудь королеву и сына с его друзьями; мне сообщили, что у него завелись фавориты… Прихвати еще писцов, монахов… первые запишут, вторые, случись в том нужда, удостоверят услышанное пред ликом Господа. А этим куклам в разноцветных тряпках скажи, что они услышат мою последнюю волю.
— Они будут здесь все; они только и ждут…
— Ступай, Оливье, да быстрее: сам знаешь, какой срок мне отведен.
Оливье покинул спальню. Спустя несколько минут он стремглав, едва не касаясь носом холки коня, в сопровождении охраны летел на восток, в замок Амбуаз.
Они все собрались у ложа умирающего короля — те, кого он назвал, и другие, которых счел нужным привести сюда Оливье; они стояли поодаль — всего лишь придворные, без намека на родство с королевским семейством.
Ближе всех — со скорбными лицами, точно перед ними лежит уже покойник — королева Шарлотта Савойская, принцесса Анна и принц Карл, сестра короля Мадлен Вианская. Далее — полукругом — остальные. Среди них выделялся своим кричащим нарядом (узкие светло-лиловые панталоны, малиновый кафтан с высокими оплечьями рукавов) герцог Людовик Орлеанский — надменный, с нахальным взглядом карих глаз. На людей он смотрел как бы свысока, при этом с губ его не сходила легкая усмешка, нередко переходящая в презрительную. Ему все было позволено, он пользовался этим, не разбирая ни чинов, ни титулов. Боялся он только одного человека: короля. В Амбуазе, как в Блуа и Плесси, хватало клеток, куда король любил сажать врагов короны или тех, кто вызывал у него подозрение. Зная об этом, герцог всегда прикусывал язычок в беседе с Людовиком или его приближенными.
Когда ему было восемь лет, до него со всей ясностью дошло, кто он по рождению и какое занимает место на генеалогическом древе французских королей. Он один, других пока нет, а потому он является первым принцем крови — так объяснили ему наставники. Случись что с Людовиком XI — и корона достанется ему, Орлеану! С этого дня юный принц стал смотреть на короля как на препятствие, мешающее ему достичь вершины власти. Другим препятствием для него и тех, кто его окружал, стало появление на свет дофина Карла, которого будущий дамский любимец, науськиваемый своими друзьями, сразу же возненавидел и, когда подрос, принялся изыскивать способы устранения конкурента со своего пути.
