Когда он кончил говорить, мое тело совсем онемело. Я хотел обратить его внимание на то, что не смогу подняться, потому что потерял контроль над своими мускулами. Я пытался произнести слова, но не мог. Он, однако, понял меня и объяснил, что вся хитрость была в воле. Он убеждал меня вспомнить, как несколько лет назад я впервые курил грибы. В тот раз я упал на землю и поднял себя с помощью того, что он назвал моей «волей»; я «подумал себя стоящим». Он сказал, что это был единственно возможный способ встать.
То, что он говорил, было бесполезно, потому что я не помнил, что в действительности делал годы назад. Я испытывал всепоглощающее чувство безнадежности и закрыл глаза.
Дон Хуан схватил меня за волосы, энергично встряхнул мою голову и приказал мне не закрывать глаз. Я не только открыл глаза, но сделал нечто, что показалось мне невероятным. Я вдруг произнес:
— Я не знаю, как тогда вставал.
Я был поражен. Что-то очень монотонное было в ритме моего голоса, но это был действительно мой голос, и тем не менее я искренне верил, что не мог сказать этого, потому что минутой раньше не был способен говорить.
Я посмотрел на дона Хуана. Он отвернулся и засмеялся.
— Я не говорил этого, — сказал я.
Я опять сильно удивился своему голосу. Я почувствовал себя бодрее. Говорить в этой ситуации было увлекательно. Мне хотелось попросить дона Хуана, чтобы он объяснил, как я говорю, но я обнаружил, что снова не в состоянии произнести ни единого слова. Я неистово старался высказать свои мысли, но это было бесполезно. Я отказался от этого, и сразу же, почти непроизвольно, сказал:
— Кто говорит, кто говорит?
Этот вопрос так рассмешил дона Хуана, что он повалился набок.
Очевидно, я мог высказывать простые вещи, если знал точно то, что хотел сказать.
— Я говорю? Я говорю? — спросил я.
Дон Хуан сказал мне, что если я не остановлюсь, то он ляжет отдыхать под рамадой и оставит меня одного с моим дурачеством.
— Это не дурачество, — сказал я.
Я говорил очень серьезно. Мои мысли были ясными; тело, однако, онемело — я не чувствовал его. Я не задыхался, как однажды в прошлом в подобных условиях; мне было удобно, потому что я не мог ничего чувствовать; контроля над произвольными реакциями у меня не было, но все же я мог говорить. Мне пришла в голову мысль, что если я могу говорить, то, возможно, смогу и встать, как сказал дон Хуан.
— Вверх, — сказал я по-английски, и в мгновение ока оказался на ногах.
Дон Хуан недоверчиво покачал головой и вышел из дома.
— Дон Хуан! — позвал я три раза. Он вернулся.
— Положи меня, — сказал я.
— Положи себя сам, — сказал он. — Кажется, ты делаешь все очень хорошо.
Я сказал: «Вниз» — и внезапно потерял комнату из виду. Я ничего не видел. Через секунду комната и дон Хуан опять появились в поле моего зрения. Я подумал, что, должно быть, лежал лицом вниз, а он взял меня за волосы и поднял мою голову.
— Спасибо, — сказал я очень медленно и монотонно.
— Пожалуйста, — ответил он, копируя тон моего голоса, и снова разразился смехом.
Затем он принес листья и начал растирать ими мои руки и ноги.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Растираю тебя, — сказал он, имитируя болезненную монотонность моей речи, и содрогнулся от смеха. Его глаза были блестящими и очень дружелюбными. Он нравился мне. Я ощущал, что дон Хуан сочувствует мне и пребывает в хорошем и смешливом настроении. Я не мог смеяться с ним, но мне бы этого хотелось. Новая волна счастья охватила меня, и я засмеялся; это был настолько ужасный звук, что дон Хуан был удивлен.
— Я лучше отведу тебя к канаве, — сказал он, — или ты убьешь себя дурачеством.
Он поставил меня на ноги и заставил прогуляться по комнате. Мало-помалу я стал приходить в чувство, ощутил свои ноги и, наконец, все тело. Уши разрывались от странного давления. Это напоминало ощущение затекшей руки или ноги. Я чувствовал огромную тяжесть в затылке и под кожей макушки.
Дон Хуан потащил меня к канаве позади дома и окунул туда полностью одетого. Холодная вода уменьшила давление и боль, и постепенно все прошло.
В доме я переоделся, сел и снова почувствовал прежнюю отчужденность, прежнее желание молчать. Однако на этот раз я заметил, что это была не ясность ума или способность к сосредоточению; скорее это была разновидность меланхолии и физической усталости. Наконец я заснул.
12 ноября 1968 года
В это утро дон Хуан и я пошли на соседние холмы собирать растения. Мы прошли около шести миль по чрезвычайно неровной местности. Я очень устал. По моей инициативе мы сели отдохнуть, и он начал разговор, сказав, что доволен моим прогрессом.
— Я знаю теперь, что это говорил я, — сказал я, — не тогда мог поклясться, что это был кто-то другой.
— Конечно, это был ты.
— Как же случилось, что я не мог узнать себя?
