Я убежден, что все эти шаги могут быть понятны единственно в терминах описания, к которому они относятся. А поскольку это описание, которое дон Хуан давал мне с самого начала, я должен позволить его учению быть единственным источником входа в него. Таким образом, слова дона Хуана будут говорить сами за себя.
— Как я понимаю, вы очень много знаете о растениях, сэр, — сказал я старому индейцу, который стоял передо мной.
Мой друг просто свел нас и вышел, и мы представились друг другу сами. Старик сказал мне, что его зовут Хуан Матус.
— Твой друг сказал тебе это? — спросил он.
— Да, это он сказал.
— Я собираю растения, или, скорее, они позволяют мне собирать себя, — сказал он мягко.
Мы находились в зале ожидания автобусной станции в Аризоне. Я заговорил с ним по-испански, в очень официальной манере. Я сказал:
— Не позволит ли джентльмен (кабальеро) задать ему несколько вопросов?
«Кабальеро», производное от слова «кабальо» (лошадь), первоначально означало всадника или знатного человека на лошади. Он посмотрел на меня с любопытством.
— Я всадник без лошади, — сказал он с широкой улыбкой и добавил: — Я сказал тебе, что меня зовут Хуан Матус.
Мне понравилась его улыбка. Я подумал, что он явно не из тех людей, которым нравится прямота, и решил сразу обратиться к нему с просьбой.
Я сказал ему, что интересуюсь сбором и изучением лекарственных растений. Я сказал, что мой особый интерес связан с использованием галлюциногенного кактуса — пейота, который я долго изучал в университете в Лос-Анджелесе.
Я думал, что представился очень серьезно. Я держал себя сдержанно, и мои слова казались мне чрезвычайно весомыми.
Старик медленно покачал головой, и я, ободренный его молчанием, добавил, что, без сомнения, было бы полезным для нас обоих встретиться и поговорить о пейоте.
Именно в этот момент он поднял голову и взглянул мне в глаза. Это был ужасный взгляд. И, однако, он никоим образом не был ни угрожающим, ни устрашающим. Это был взгляд, который прошел сквозь меня. Я сразу же онемел и не мог больше говорить о себе. Это был конец нашей встречи. И, однако, он оставил крупицу надежды. Он сказал, что, может быть, я смогу когда-нибудь зайти к нему домой.
Будет трудно оценить воздействие взгляда дона Хуана, если не сопоставить мой предыдущий опыт с уникальностью этого события. Когда я начал изучать антропологию, я уже был экспертом в том, что называется «вертеться». Я покинул дом много лет назад, и это означало, по моей оценке, что я был способен позаботиться о себе. Когда меня отвергали, я обычно мог проложить себе путь лестью, тем, что шел на компромисс, спорил или сердился, а если ничего не помогало, я ныл или жаловался. Иными словами, я всегда знал, как действовать при данных обстоятельствах. И никогда в жизни ни один человек не останавливал моей инерции так легко и так однозначно, как дон Хуан в этот день. Дело было не только в том, что меня заставили молчать. Бывали времена, когда я не мог сказать ни слова своему оппоненту из-за какого-то врожденного уважения, которое я чувствовал к нему. Но в таких случаях моя злость или замешательство проявлялись в моих мыслях. Взгляд дона Хуана сделал меня немым до такой степени, что я перестал связно думать.
Я был глубоко заинтригован этим поразительным взглядом и решил искать встречи с доном Хуаном.
После этого случая я готовился шесть месяцев, читая об использовании пейота среди американских индейцев, особенно о культе пейота у равнинных индейцев. Я познакомился со всеми доступными работами и, почувствовав, что готов, вернулся назад в Аризону.
Суббота, 17 декабря 1960 года
Я нашел его дом после длинных и дорогостоящих расспросов среди местных индейцев. Была середина дня, когда я подъехал к дому и остановился перед ним. Я увидел дона Хуана, сидящего на деревянной молочной фляге. Он узнал меня и поздоровался, когда я вылезал из машины.
В течение некоторого времени мы обменивались пустыми стандартными фразами, а затем я прямо признался, что был очень неоткровенен с ним в первый раз. Я хвастался, что знаю очень много о пейоте, в то время как на самом деле я не знал ничего. Он поглядел на меня. Его глаза были очень добрыми.
Я сказал ему, что в течение шести месяцев я читал книги, чтобы подготовиться к нашей встрече, и сейчас знаю намного больше.
Он засмеялся. В моем заявлении явно было что-то смешное для него. Он смеялся надо мной, и я чувствовал себя немного смущенным и задетым.
Он, очевидно, заметил мое неудобство и заверил меня, что, хотя у меня были хорошие намерения, на самом деле не существовало никакого способа подготовиться к нашей встрече.
