Мы молчали. Я чувствовал раздражение и не мог ни о чем думать, не мог сказать ничего подходящего. Я ждал, что он нарушит тишину. Проходили часы. Дон Хуан постепенно становился неподвижным. Его тело приобретало странную, почти пугающую окаменелость. Его силуэт становился трудноразличимым по мере того, как темнело. И наконец, когда стало совсем темно, он слился с чернотой камней. Его неподвижность была такой полной, что казалось, он больше не существует. Была уже полночь, когда я наконец понял, что он может, если ему это нужно, навсегда остаться неподвижным здесь, в этой глуши, в этих скалах. Его мир точных поступков, чувств, решений был действительно выше моего.
Я тихо коснулся его руки, и у меня полились слезы.
Четверг, 29 июня 1961 года
Как уже почти целую неделю, дон Хуан опять весь день удивлял меня своими знаниями особенностей поведения дичи. Сначала он объяснил и продемонстрировал серию охотничьих тактик, основанных на том, что он называл «поворотами куропаток». Я настолько ушел в его объяснения, что пролетел целый день, а я не заметил бега времени.
Я даже забыл об обеде. Дон Хуан сделал шутливое замечание, что для меня совершенно необычно пропустить еду.
К концу дня он поймал пять куропаток в крайне хитроумную ловушку, которую он научил меня собирать.
— Двух нам хватит, — сказал он и отпустил трех. Затем он научил меня, как жарить куропаток. Я хотел нарезать веток и сделать жаровню, как делал мой дед, — выложенную зелеными ветками и обмазанную глиной. Но дон Хуан сказал, что нет никакой нужды калечить кустарник, раз уж мы убили куропаток.
Окончив есть, мы лениво пошли в сторону скалистой местности. Мы уселись на песчаник на склоне холма, и я в шутку сказал, что, если бы он поручил мне делать все это, я зажарил бы все пять куропаток и мое жаркое было бы намного вкуснее.
— Без сомнения, — сказал он. — Но если бы ты это сделал, то мы, быть может, никогда не смогли бы уйти оттуда подобру-поздорову.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Что бы нам помешало?
— Кусты, куропатки, все вокруг вмешалось бы.
— Я никогда не знаю, когда ты говоришь серьезно, — сказал я.
Он сделал знак притворного нетерпения и чмокнул губами.
— У тебя ошибочное мнение насчет того, что значит говорить серьезно. Я много смеюсь, потому что люблю смеяться. И, однако, все, что я говорю, смертельно серьезно, даже если ты этого не понимаешь. Почему ты уверен, что мир только такой, каким ты его считаешь? Кто дал тебе право так говорить?
— Но нет никаких доказательств, что мир другой. Темнело. Я думал, не пора ли поворачивать к дому. Но он, казалось, не торопился, и я благодушествовал.
Ветер был холодным. Внезапно он вскочил и сказал, что нам следует забраться на вершину холма и встать на участке, где не растут кусты.
— Не бойся, — сказал он, — я твой друг и позабочусь о том, чтобы ничего плохого с тобой не случилось.
— Что ты имеешь в виду? — встревоженно спросил я. У дона Хуана было крайне неприятное свойство перемещать меня из спокойного благодушия в испуг.
— Мир очень необычен в это время дня, — сказал он. — Вот что я имею в виду. Что бы ты ни увидел, не пугайся.
— Что я увижу?
— Я еще не знаю, — сказал он, глядя вдаль в сторону юга.
Он был спокоен. Я тоже смотрел в ту же сторону. Внезапно он оживился и указал левой рукой в сторону темного кустарника.
— Вот оно, — сказал он, как если бы внезапно появилось что-то, чего он ждал.
— Что там?
— Вот оно, — повторил он. — Смотри! Смотри! Я не видел ничего, кроме кустов.
— Теперь оно здесь, — сказал он напряженным голосом. — Оно здесь.
В этот момент меня ударил неожиданный порыв ветра, и у меня начало жечь глаза. Я смотрел в ту сторону, о которой он говорил. Там не было абсолютно ничего необычного.
— Я ничего не вижу.
— Ты только что ощутил это. Прямо сейчас. Оно попало в твои глаза и помешало тебе видеть.
— О чем ты говоришь?
— Я намеренно привел тебя на вершину холма, — сказал он. — Мы здесь очень заметны, и нечто приближается к нам.
— Что? Ветер?
— Не просто ветер, — сказал он резко. — Тебе это может казаться ветром, потому что кроме ветра ты ничего не знаешь.
Я напрягал глаза, глядя в кусты. Дон Хуан стоял молча рядом со мной, а затем пошел в чапараль и начал ломать большие ветки с кустов вокруг. Он собрал восемь веток и связал их в охапку. Он велел мне сделать то же самое и извиниться перед растениями за то, что я их калечу.
Когда у нас оказалось две охапки, он велел мне взбежать с ними на вершину холма и лечь на спину между двумя большими камнями. С огромной скоростью он расположил ветки моей охапки так, чтобы они покрыли мое тело. Затем он покрыл таким же образом самого себя и прошептал сквозь листья, что я должен следить, как так называемый ветер перестанет дуть после того, как мы станем незаметны.
