Он был человеком девяностых, как и созданная им Галатея; режим этой Галатеи ничем принципиально не отличается от ельцинского, кроме закрытости и цинизма. Воруют не меньше, криминала даже больше – просто у него поменялась крыша, – а почти ничем не ограниченный произвол совершенно тот же; разговоры о поднятии с колен, независимости от Запада и равноудалении олигархов можно оставить для западных комментаторов, которые здесь не живут. Правда, при Ельцине была надежда, что ситуация изменится, – плодом этих надежд является до сих пор приличный рейтинг Путина; однако большинству уже ясно, что дело не в Ельцине и не в Путине, а в стране, не желающей брать на себя труд самоуправления. После Ельцина сменилась фамилия президента – после Путина сменится политическая система. Безусловно, у лондонских изгнанников тогда будет шанс вернуться – но уже в качестве специалистов по прикладной математике или другим их первоначальным занятиям.
Для Владимира Путина, возможно, смерть Березовского – действительно грустное событие, и не только по ностальгическим соображениям, и даже не потому, что исчез Универсальный Виновник, и не потому даже, что это очередное напоминание о конечности всего. А просто лондонский изгнанник был в каком-то смысле сиамским близнецом нынешней российской власти. Как известно, Чанг и Энг Банкеры – та самая сросшаяся сиамская пара – сильно различались по характеру. Чанг много пил, скандалил, любил азартную игру – Энг его осуждал и вообще был склонен к здоровому образу жизни. Однако когда Чанг умер от пневмонии, Энг, совершенно здоровый, пережил его совсем ненадолго.
Роберт Конквест прожил почти столетие, он успел не только написать самую популярную книгу о Большом терроре (каковое понятие введено в обиход им же), но и увидеть доказательства своей правоты. Было два художественных исследования, как Солженицын с присущей ему точностью обозначил жанр, которые перевернули западное представление о России и в особенности о большевизме. Не случайно «детьми Солженицына» называли себя французские философы, в том числе Глюксманн, избавившиеся от социалистических иллюзий и преодолевшие моду на все левое. Солженицын заставил пересмотреть романтическое отношение к Ленину и сдержанно-доброжелательное – к Сталину, которого уважал сам Черчилль, вы подумайте, и который все-таки спас мир от фашизма. Но – сейчас я скажу вещь достаточно рискованную – книга Конквеста представляется мне более принципиальной, в каком-то смысле более значимой, чем «Архипелаг ГУЛАГ». И влияние ее было глубже, что стало видно только сейчас. Притом что у Конквеста – англо-американского Радзинского, сказал бы я, – было много произвольных цифр, весьма ограниченный доступ к источникам (он пользовался в основном открытыми свидетельствами оттепельной поры да советской прессой тридцатых), эффектные, но не всегда достоверные версии (скажем, он рисовал Николаева – убийцу Кирова – мрачным фанатиком, убежденным антикоммунистом и не сомневался, что Сталин лично готовил убийство). Многое с годами прояснилось, кое-что опровергли, другое уточнили, но заслуга Конквеста не в том. В отличие от Солженицына – считавшего в конце шестидесятых, что все дело в коммунизме, в людоедской его природе, – Конквест справедливо полагал, что никаким коммунистом Сталин не был, и вообще для нас, большевиков, идеи не фетиш. Величайшее историческое свершение Конквеста заключается в том, что он убедительно доказал: книга о терроре может быть международным бестселлером с многолетним запасом прочности. Террор – это очень интересно, прямо-таки увлекательно.
