Аруна жестом поманил к себе Кэйто, приглашая того вернуться к подсобке. Дознаватель, секунду поколебавшись, поспешил вслед. Привычки кестреля советовали не оставлять плачущую девушку без присмотра, но если Хранитель спокоен, значит, всё идёт так, как и должно быть.
У двери в подсобное помещение Аруна сообщил, что просмотрел все бумаги и нужные отложил, намереваясь забрать их с собой.
— Навестите меня в моём особняке через пару дней. К тому времени я как раз успею подготовить подарок для одного хитроумного лиса. Вот только перед этим нам стоит довершить начатое нашим безумным исследователем.
Кэйто подумал, что, кажется, начинает понимать недомолвки Хранителя с полуслова. И пинком послал чашу в полёт на груду оставшихся в подсобке бумаг, захлопывая дверцу.
— А теперь разбегаемся!
И Аруна, сверкнув глазами как озорной мальчишка, пустился бежать, ловко огибая стеллажи. Обернувшись перед тем, как исчезнуть из виду, он ухмыльнулся и выкрикнул:
— Кто последний, того и Тори!
Кэйто вздохнул, вернулся за оставленной девушкой и, ухватив её под локоть, потащил к служебному выходу. Не преминув напомнить, чтобы провинившаяся вела себя тише воды ниже травы. По крайней мере, до тех пор, пока они оба не окажутся под крышей "Затейницы Джеймисин". А там пусть с ней разбирается госпожа Мейдж Сирил.
Бравый ночной охранник "Затейницы Джеймисин", с нетерпением ожидавший утренней смены, даже не вздрогнул от очередного женского крика, разлетевшегося на весь этаж. Что с них взять, бабы и есть бабы. Сначала у одной четыре монеты из тайника украли. Потом две других перепились до потери сознания. То ли дело его приятель, служащий в городской страже. Там такие дела расследуют, что ух! А тут… Скукота.
Он отлепился от стены, которую лениво подпирал, и пошёл проверять, что случилось на этот раз. Услышав, как хлопнула дверь спальни владелицы, ускорил шаг, а в конце даже перешёл на бег. В конце концов, деньги ему платят не за то, чтобы сапоги простаивал.
Крик доносился из комнаты новенькой ночной пташки. Кричала служанка. Как там её имя, кажется, Тьярви. Нет, не служанки, не хватало ещё всех подряд прислужниц запоминать. Тярьви — так звали рыжую северянку, что две месяц назад появилась в "Затейнице" и только-только закончила обучение. Когда там должен быть её первый приём? Сегодня?
Охранник и сам засматривался на своенравную девицу, которая и впрямь напоминала взъерошенную северную белку и отличалась от прочих девушек не только дикой необузданной красотой, но и повадками. Живая и непосредственная, она как губка впитывала в себя всё, чему её обучали, с одинаковым интересом пробовала вино и горькую каву. Причмокивала, наслаждаясь терпким вкусом виноградной лозы. Плевалась невкусной коричневой жижей, которую могут пить только ничего не понимающие в хороших напитках южане. Девственницей она не была, и в отношениях с противоположным полом ничего зазорного не видела — там, где она жила ранее, такое даже приветствовалось: женщин было много, а мужчин мало, да и те, в основном, старики и дети.
Она даже стражникам вовсю строила глазки и смеялась, широко открывая рот и показывая зуб со щербинкой. Но этот неправильный кривой зуб даже как-то по-своему ей шёл, непостижимым образом добавляя очарования.
Вбежав в опочивальню Тьярви, охранник окинул взглядом комнату и сразу понял, что глубоко и жестоко ошибался. Бабскими истериками тут и не пахло, тут пахло самым настоящим убийством. Или, точнее сказать, убийством и самоубийством сразу.
У входа, приложив руки к щекам, истошно орала служанка. На полу перед ней, чуть дыша, в луже рвоты слабо стонал единственный сын почтенного градоначальника Бартоломео Рицхе, а на кровати ничком распростёрлось неподвижное тело смешливой Тьярви. На полу рядом с мужчиной стояла початая бутыль вина и опрокинутая чаша, из которой выпала соломинка. Вторая опустевшая чаша стояла прямо под женской ногой, безжизненно свешивающейся с кровати.
Охранник тут же взял дело в свои мужские руки. Срочно отправил дуру-служанку за лекарем, приподнял голову постанывающегоБартоломео и подпихнул под него подушку, стащенную с кровати. Не хватало ещё, чтобы бедолага до прихода лекаря рвотой захлебнулся. А затем, печально вздохнув, бережно накрыл покрывалом неподвижное тело Тьярви. И, гордый своими действиями, повернулся встретить хозяйку, стук каблучков которой раздавался уже у самого входа.
Госпожа Мейдж Сирил, с растрёпанными со сна густыми чёрными волосами, в белой ночной сорочке, казалась куда моложе своих сорока с лишним лет. В два счёта осознав, что произошло в опочивальне новенькой, она вытолкала ошеломлённого охранника из комнаты, захлопнув двери с той стороны. Затем приоткрыла на мгновенье, высунулась в щель и прикрикнула:
— Не стой столбом, дубина! Воду и тазик неси, живо! И побольше! Воды, а не тазик!
