— Поднимись, — приказал он. Сьерра послушно встала, хотя было видно, что ноги ее подводят — трясущиеся колени не давали устойчивости. Но и при этом как-то незаметно она оказалась гораздо дальше от Фола, чем когда падала. — А теперь вспомни о том, кто ты есть, и иди к гостю, — Тобиас редко говорил с кем-то так жестко, но сейчас он был слишком вымотан и раздражен. Слова легко срывались с его языка. Он едва замечал, что, услышав этот его тон, не предвещавший ничего хорошего, затихла вся кухня.
Сьерра посмотрела на него, и их взгляды встретились всего на мгновенье, и Тобиас поразился, сколько в ее глазах было страха и отчаяния. Затем рабыня вдруг снова упала на пол, уперев лоб в каменные плиты, и срывающимся голосом забормотала:
— Прошу вас, мой господин. Сделайте со мной что угодно, но только не заставляйте ехать с ними! — сердце Тобиаса сжалось, и он на миг пожалел о своей резкости. Но тут же его злость возросла стократ, стоило ему услышать следующие слова каро: — Вы обещали наградить меня за благоразумие на приеме гостей из Меридана. Умоляю вас… — всхлипывала та, но Тобиас ее больше не слушал.
Теперь уже на них смотрели все, кто был на кухне. Тобиас резко поднялся, едва не опрокинув стул. Как смеет рабыня просить о награде?
— Я награжу тебя розгами, — сказал Тобиас тихим злым голосом. — А затем ты отправишься к господину, который тебя выбрал. Все ясно? — не дождавшись ответа от дрожавшей на полу каро, Тобиас оставил свой ужин и бросил уже на пороге: — Фол, позаботься об этом.
Утро следующего дня принесло с собой ломоту в мышцах и зверский голод — из-за рабыни Тобиас так и не поужинал вчерашним вечером. Пометавшись по спальне сначала переполненный гневом и досадой на себя за несдержанность, а затем в сожалении о своей жестокости, Тобиас, как был, улегся на кровать и заснул, не чувствуя в себе ни сил, ни желания раздеваться или принимать пищу. Это были, пожалуй, худшие пять дней в его жизни.
Он уже был готов покинуть комнату и успеть к завтраку — а спешил он не столько из-за предвкушения горячего хлеба и свежего сока, сколько из-за ожидавшегося сегодня прибытия с Южного моря дяди, — как дверь в его покои распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся слуга.
— Мой господин, прошу простить меня за то, что нарушаю ваш покой… — зачастил тот, но Тобиас его перебил.
— Говори, что произошло.
Очевидно, было что-то срочное.
— Там, на кухне, эта новая рабыня…
Тобиас не стал дослушивать, оттолкнул слугу и помчался по коридору, кляня себя за вчерашнюю черствость. Он очень надеялся, что ничего не успело случиться.
На кухне было не протолкнуться рабы и слуги побросали дела и толпились вокруг печи. Ближе всех к ней стоял белый, как мел, Шеридан и в контраст ему раскрасневшийся Фол — тот свирепо доказывал что-то рабыне. Сьерра, чье лицо с одной стороны превратилось в огромный, свежий еще, синяк, одной дрожащей рукой прижимала к своему горлу лезвие огромного разделочного ножа, а другой держала стальной прут, погрузив его дальним концом в жаркое пламя печи.
— Отойдите, — хрипло шептала она, и его голоса было почти не слышно из-за угроз Фола, — иначе я убью себя.
Растолкав охающих кухарок, Тобиас оказался рядом с ними.
— Хочет покалечить себя, — без вопросов пояснил Фол, едва завидев Наследника.
Прут уже раскалился, каро в любой момент могла вытащить его из огня, и Тобиас не стал терять времени на увещевания. В секунды преодолев расстояние между ними, Тобиас без колебаний выбил из ее рук прут, а затем и нож. Та не успела перерезать горло, как грозилась, и Тобиас знал из своих скудных сведений о народе каро, что она бы этого не сделала. Их религия учит, что самоубийство — худший из грехов, а каро весьма преданы своей религии.
Сьерра сопротивлялась, но Тобиас без труда выкрутил ей руки и под гомон множества голосов вытащил ее из кухни. До него доносились звучные приказы Фола всем заняться своими делами и попытки Шеридана командовать вверенными ему слугами и рабами. Преодолев несколько коридоров, Тобиас оказался в своем кабинете, и только там отпустил каро, бросив ее на ковер.
— Совсем сдурела?! — рявкнул он. Поведение рабыни выбило его из колеи. Вчера он не мог допустить и мысли, что все так обернется. Что та решится изуродовать себя, лишь бы не оказаться вновь в чужом доме и в чужой спальне.
— Я все равно сделаю это, — приглушенно ответила Сьерра, приподнимаясь на ковре.
— Даже если я прикажу сковать тебе руки и запру в подвал на целый месяц? — Тобиас плеснул в бокал крепкой настойки цветов ши и покрутил в руках. Утро началось дико неудачно.
Сьерра молчала, сжав губы, щеки ее раскраснелись. Тобиас смотрел на нее, растрепанную, избитую, отчаянно пытающуюся сохранить свою гордость после пережитого унижения, и понимал — сделает. Едва ее выпустят из подвала. Любым наказанием угрожать глупо.
Тобиас покрутил в руках бокал и протянул его рабыне.
— Выпей это. Я приказываю.
Та села, морщась, сделала неуверенный глоток и тут же закашлялась.
