Через несколько секунд избушка зависла почти вплотную к поваленному дереву, стараясь выбрать место стоянки так, чтобы дерево максимально попадало в периметр подконтрольной Сердцу замка земли. Как только старший пилот Глюк выбрал наилучшую позицию и опустил избушку на землю, с крыльца тут же сошла, как я её шутя прозвал, команда «Ух»: хомо-суслик Фома, в лапах которого уже появился исходящий дымком призрачный топор, мажордом Глюк — главный переносчик срубленных веток и распиленных поленьев и новый житель нашей избушки, — оружейник, и по совместительству новый тренер ближнего боя, оборотень, а точнее, волколак Акела. Выглядел он, как самый настоящий Акела: полностью седой, аристократического вида волк, зачем-то вставший на задние лапы и напяливший непомерно широкие кожаные штаны жёлто-бурого цвета со специальным отверстием под куцый, явно обрубленный когда-то хвост. Ему-то я и отдал топор с пилой.
А сам взбежал по ступенькам и шмыгнул в блаженную прохладу, даримую заботливым Сердцем замка. И замер на несколько секунд, — как же здесь хорошо! И в который раз осмотрел ещё не ставшие привычными глазу изменения во внутренней планировке избушки.
Во-первых, слева от двери в мою спальню появилась ещё одна дверь, ведущая в личный будуар Клык. Именно будуар — по-другому эту комнату назвать язык не поворачивается. И у меня появилось множество вопросов к мажордому, которые я задам с особым пристрастием. С особым, да. Но позже.
Во-вторых, в дальнем углу фойе, как раз почти там, где раньше был отгороженный для фурри угол, появилась ещё одна дверь, ведущая в оружейку — вотчину Акелы.
Само фойе вроде бы удлинилось на три-четыре метра. Почему вроде бы? Потому что с наружи избушка осталась тех же размеров. В общем, магия какая-то, пространственная, причём. Ладно, разберёмся потом.
Я направился на кухню и снова замер в дверях: стоя у печи, фурри, одетая в рубашку, что-то скидывала с разделочной доски на шкварчащую сковороду. И была так этим увлечена, что не сразу заметила моё присутствие. А ещё полульвица заметно изменилась, — будто светилась изнутри, счастливо улыбаясь. Много ли для счастья женщине надо?
Шагнув через порог, открыл крышку ларя. И только тогда Клык меня заметила.
— Мой господин, вы что-то хотите? — улыбка просто искрилась на её светящемся лице, а мурлыкающий тон звучал без всякой двусмысленности.
— Просто выпить холодного отвара, — пояснил, доставая из ларя кувшин.
Я свернул системное сообщение. Фома наконец-таки выполнил своё обещание. С утра, когда мажордом, традиционно готовил отвар из сушёных ягод, садовник принёс несколько травинок, которые надо было измельчить специальным костяным ножом и бросить в кувшин, только что залитый кипятком, настаивать не менее получаса.
Что сказать? Для начала неплохо, а временами может быть даже полезно. Чуть-чуть, но полезно. Фома же, видя мою скептическую оценку как его, так и наших трудозатрат, заверил, что это только начало.
— К тому же, — перевёл Глюк щёлканье садовника, — без побочек и ограничений, пей хоть через каждые пятнадцать минут. А через какое-то время должно и естественное ускорение регенерации маны произойти.
Правда, хомо-суслик не уточнил через какое. Ну, да ладно, на один кувшин три травинки надо, в сутки их Фома может выдавать до двадцати одной штуки, это на семь двухлитровых кувшинов — хоть запейся. Рабочая доза: полстакана. Больше пить, конечно, можно, но увеличение эффекта не произойдёт. Да, не использованный за сутки излишек травы сушить можно. Правда, в этом случае рабочая доза начинается со стакана. Зато высушенные травинки можно хранить чуть ли не вечность.
— Ну, вечность — не вечность, а год точно, — потупив взгляд, прощёлкал Фома.
Я ещё раз отхлебнул приятно-холодного напитка. Неплохо. Напиток стал чуть более кислым, чуть более пряным, а в целом неплохо. Кстати, к моему удивлению, получившееся снадобье на нас с фурри действовало по-разному:
— Разные расы — разная физиология, — зачастил Фома, разведя лапками, когда, услышав мурлыканье фурри, зачитавшей своё системное сообщение, я уставился на хомо-суслика вопросительным взглядом.
— Ладно…
— А ты чего не спишь? — вернувшись из воспоминаний, уставился на копошащуюся возле печки полульвицу. — До темноты ещё несколько часов.
— Да тут разве уснёшь… — обернувшиеся ко мне фурри, смущённо улыбнулась и вытерла выкатившуюся слезинку, шмыгнула носом и… Разревелась в голос. В который раз за сегодня.
— Ну, что ты. — Шагнув к полудевушке, прижал её к себе. Не, действительно, хорошо. А вот утро начиналось совсем не так.
