Что нам делать, Анна? Ничего нового нам не изобрести. Интимная жизнь в наш век — занятие еще более тоскливое, чем туризм. Анна, любовь моя, мы скованы льдом. Мы могли бы прямо сейчас отправиться ко мне, кое-как облачиться в уготованные нам костюмы Адама и Евы, проверить друг у друга депиляцию и наблюдать за тем, как привычные шаблоны заранее портят нам любое движение. Деваться больше некуда, в теле слишком мало отверстий, список поз не бесконечен, осаждать нечего, рок-н-ролл тела давно уже отгремел, фронтмены перебиты, а ривайвлам несть числа. Анна, жажда — плохая замена страсти, жажда суха и напрочь лишена чувственности. Мы всю ночь промучились бы жаждой. Мой друг Шоумен был прав, когда сказал, что секс — это, в конце концов, просто телодвижения.
Я посмотрел в окно: над городом, который спускается здесь в нусельский овраг (Прага — это одна сплошная долина), ветер рвал и гнал облака, а сквозь облака продиралось солнце. Там, вдали, где-то в глубине, в руинах станции метро «Народни тршида», негромко, словно наручные часы, словно замок в сейфе, постукивали отбойные молотки. Поверх шахты со скрипом вырастет нечто новое, но пока это больше напоминает операцию на тазобедренном суставе: глубокий кратер и куча всего внутри, чего и видеть-то не очень хочется. Вот как можно ограбить город: прикладываешь стетоскоп где-то в области Летенского стадиона и внимательно прислушиваешься к стуку, пытаясь различить код. Только у этого города, который разрастается вокруг нас подобно мышцам культуриста, переборщившего с анаболиками, который бесконечно строится и снова рушится, кажется, нет никакого кода.
Ночь давно уже закончилась, Анна, и у меня есть предложение: пойдем в гости к моему приятелю Риелтору, у него еще не догорела вечеринка. На улице светает, впереди снова непростой день. Но сначала расскажи мне о себе, или нет, я буду угадывать: тебе тридцать один, ты жутко красива, тебя зовут Анна, я вижу, что ты сидишь у окна в какой-то кофейне, в каком-то безвременье, в самом начале жаркого весеннего дня, который, может, даже и вообще не наступит, ведь мы будем растягивать день вчерашний до тех пор, пока еще держимся на ногах; мы всю ночь прокатались на такси, а это уже может считаться чем-то имеющим отношение к реальности! Ты отражаешься в стекле, как в зеркале, разглядываешь свое лицо и отчетливо видишь на нем каждую мелкую неровность. Человек столько всего несет в себе, удивляешься ты, столько чужого, о чем он никогда даже и не просил. Анна, ты ходячий знак вопроса. Ты загадочна, как трейлер к голливудскому блокбастеру. Ты успешная и неплохо зарабатывающая женщина. Ты совершенна, мир вокруг тебя совершенен, и в этом-то вся загвоздка, потому что ты сливаешься с фоном, потому что тебе начинает не хватать ошибки, хоть какого-нибудь изъяна.
Анна, я лучше помолчу. Мы смотрим в телевизор, бедный кондитер за прилавком, страдающий зависимостью от сахарозы, только что включил ящик, и вместо настроечной сетки там, разумеется, появляется Шоумен, который в последнее время вообще не вылазит с экрана, говорливый, позитивный, улыбчивый, он оседлал свой инфаркт, как кузнец черта, глаза как две лампочки, где красным огоньком горят вольфрамовые спиральки; «Выдержать можно все что угодно», — объясняет Шоумен молоденькой коллеге-ведущей (совершенной снаружи, но внутри штопанной-перештопанной, как Франкенштейн, особенно что касается мыслей), «Доброе утро» она произносит так, словно только что открыла Америку; «Утром лучше всего отправиться на пробежку или хотя бы сделать десять приседаний», — просвещает нацию это психосоматическое недоразумение, хорошо еще, что рядом сидит многоопытный Шоумен и вскоре забирает бразды правления в свои руки: «В Германии появились гигантские сомы (смех), они нападают на лебедей и ведут себя как каннибалы (ведущая тоже смеется, заодно пытаясь чему-нибудь научиться), нападения сомов вселяют ужас и вызывают общественное беспокойство (смех, реклама)».