— Скоро разгуляется, — сообщил старик, устремив взгляд в небо. Женщина закатила глаза, сухо попрощалась с Мартином и пошла дальше вдоль берега. В ее походке сквозило достоинство, но, когда она накинула на себя черный платок, плечи ее, словно под тяжестью, поникли. А ведь когда-то была красавицей, произнес про себя Мартин. Волосы у женщины были убраны, только одна седая прядь выскользнула из заколки и теперь трепыхалась на ветру, словно махала на прощание. Необычное, но хорошо знакомое движение — будто кто-то резко взмахивал длинной веревкой. Похожее на неудавшуюся улыбку.
— Выбирайте!
Мартин заморгал и повернулся к старику. Тот держал перед ним полиэтиленовый пакет, полный пустых ракушек.
— Ну же, выбирайте, — предложил он снова.
Мартин рассеянно зашуршал в пакете. Вытащил одну ракушку и, сжав ее большим и указательным пальцем, поднес поближе, рассматривая изгибы и перламутровую изнанку. Прищурившись, посмотрел вдаль, поднял ракушку повыше и закрыл ею черный силуэт женщины, удаляющийся вдоль линии прибоя. Подождал немного, и маленькая женщина вышла из ракушки.
Мартин улыбнулся, опустил руку и поблагодарил старика. Они попрощались и разошлись, каждый в свою сторону. Сделав несколько шагов, Мартин снова перешел на бег.
Когда он вернулся в номер, Сильвия еще спала. Мартин тихо затворил дверь и присел на кровать. Достав из кармана ракушку, повертел ее в руке, потом с негромким стуком опустил на тумбочку, рядом с которой покоилась голова Сильвии. Лег на постель, но заснуть не смог. Он долго разглядывал влажную штукатурку на противоположной стене. За окном шумело море. Начинался новый день.
— Где ты был так долго? — спросила Сильвия и открыла глаза.
Водитель выключил радио. Светало, женщина спала, я видел, как зрачки ее бегают под веками. Мы катались по городу пока у меня не кончились деньги; водитель, добрая душа, еще повозил нас бесплатно, но потом все-таки остановил машину. Я осторожно разбудил женщину, и мы вышли на резкий утренний воздух где-то на окраине города. Рваная завеса облаков затягивала горизонт, горланили птицы, к перилам липли обрывки газет, по асфальту прыгал одноразовый стаканчик, издавая жутковатый пластмассовый шум. Хлопнула дверца, таксист одарил нас заботливой улыбкой и укатил. Светает. Мы идем по мосту высоко над долиной. Внутри моста проходит метро, мы чувствуем его под ногами. Сверху — четырехполосная дорога, но сейчас она пустынна. Гирлянда оранжевых шаров, натянутая через весь мост, погасла. Внизу под нами крыши домов, дети спят в своих детских, их матери смотрят беспокойные сны со множеством неизвестных и высчитывают вес самоубийц, которые, словно зубастые горгульи с галстуками на шее, бросаются вниз с моста и, проламывая черепичную кровлю, падают прямо в постельки и колыбельки. Матери просыпаются в холодном поту, и из-за постоянного стресса, из-за смерти, что кружит над Нуслеми[1], завывая, словно мигрень, где-то в их животах зреет язва желудка.
Мы идем долго. Мост отращивает перила, как живое существо. Когда-то они едва доходили до пояса, и в мрачные девяностые, когда еще не существовало ни мобильников, ни интернета, и у человечества в целом было мало развлечений, в этот самый утренний час пьяные бизнесмены и прыщавые юные политики возвращались из кабаков прямиком на работу в кабриолетах, вырезанных автогеном из «трабантов» и «жигулей», свесив наружу руки с бутылкой шампанского или скользя пальцами по асфальту, как по воде, — жлобы, в крови у которых едва угомонился кокаин. Город вокруг них вращался наподобие торнадо, на всех светофорах устало пульсировал желтый свет, из кустов высовывались птицы и полиэтиленовые пакеты, в точности, как сейчас; и эти одичавшие торгаши, беснующиеся из-за отсутствия какого-либо порядка, ослепленные приватизацией, злобные и раздражительные, спеша навстречу новым приключениям, останавливались посреди пустынной проезжей части и с ревом и гоготом сбрасывали случайных прохожих, старушек с тележками, бомжей и почтальонов через перила вниз, а потом в последнем проблеске сознанья вонзали бритвенные лезвия в горки на детской площадке или втыкали в трамвайные сиденья шприцы, а с первыми лучами солнца засыпали на скамейках как у себя дома, укрывшись своими пальто из шкур неродившихся тюленей, выставив рядом крокодиловые ботинки.