Проехали Чобхэм и снова взяли курс на Лондон, когда в бледных отсветах зари стал проступать окружающий мир. Вдоль этих дорог следов разрушений не было, пока здесь не проходил ни один треножник, с облегчением подумал Уэллс, а это означало, что Лондон все еще цел и невредим. Через какое-то время рядом с Аддлстонской дорогой обозначилась одинокая ферма, и Мюррей предложил сделать там остановку, чтобы дать лошадям отдохнуть, иначе в самый неподходящий момент они могут рухнуть от изнеможения прямо на шоссе. Да и им самим необходимо немного поспать. Все согласились, и миллионер остановил экипаж возле небольшого дома. Они тут же поняли, что ферма покинута хозяевами: под навесом стояли две повозки без лошадей, а у самого входа в дом валялось множество личных вещей и хозяйственной утвари, как то: башмаки, чайные ложки, настенные часы и смятая шляпа, что свидетельствовало о поспешном бегстве. Оставив Эмму охранять такой несвоевременный сон Клейтона, Уэллс и Мюррей вошли внутрь с намерением осмотреть дом. Это было довольно скромное жилище из двух этажей, небогато обставленное, с тремя спальными комнатами на втором этаже. Они проверили все помещения, но никого там не обнаружили, что освобождало их от хлопотной обязанности договариваться с хозяевами о ночлеге и сосуществовать в одном доме с семьей, которая наверняка жаждала бы поделиться с ними слухами о вторжении и собственными страхами, чего Уэллс в его теперешнем состоянии не смог бы вынести. После осмотра фермы они напоили лошадей и перетащили Клейтона в главную спальню — ту, где стояла самая большая кровать. Было решено, что Уэллс ляжет рядом с ним на тот случай, если агент вдруг проснется, а Эмма и Мюррей поделят между собой две другие комнаты. Устроившись, они спустились на кухню, чтобы утолить голод, который уже давал о себе знать. Оказалось, что отсутствие хозяев имеет и свою отрицательную сторону: кладовка была основательно разграблена. Общими усилиями после долгих поисков им удалось найти немного черствого хлеба и остатки заплесневелого сыра, который никто не снизошел попробовать, тем самым как бы не желая признать, что они находятся в отчаянном положении. Пережив это разочарование, они разбрелись по своим комнатам.
Уэллс вошел в предназначенную ему спальню, снова пощупал пульс у Клейтона и, убедившись, что тот по-прежнему жив, плюхнулся рядом с ним. Резкий свет струился из окна, потому что он не сообразил задернуть занавески. В ожидании сна он оглядел немногие вещи, которые пришлось оставить хозяевам фермы: рассохшийся шкаф, убогий комод, усеянное пятнами зеркало, ночник со свечами у изголовья. Все это настолько отличалось от предметов, украшавших его жизнь, что ему было странно, как они могли вселять в кого-то приятное ощущение надежности, какое всегда возникает благодаря окружающим тебя вещам. Уэллс изо всех сил старался занимать как можно меньше места на доставшемся ему уголке матраса, для чего прижал руки к телу, не желая без крайней нужды дотрагиваться до простыней, ибо был убежден, что при прикосновении к ним, равно как и к остальным внезапно осиротевшим вещам, его пальцы ощутят неприятное крапивное жжение. Охваченный внезапной тревогой, он был вынужден признать, что одно дело — представлять себе в целом, почти абстрактно, лишения низших классов, и совсем другое — самому столкнуться с их вопиюще уродливой жизнью, о чем он никогда не упоминал в своих многочисленных статьях, посвященных защите их прав.
