Все они были в черных платьях, некоторые выкрасили в черное вуали и капоры. Картер так привык высматривать восторг или подозрительность на лицах публики, что не знал, куда и глядеть. Он начал с пантомимы, поскольку не мог подобрать слов: брал из воздуха платки и превращал их в голубей. Некоторые зрительницы сдвинули капоры на затылок, чтобы лучше видеть. Слышались восторженные ахи, и Картер про себя отметил: надо
Исчерпав все фокусы с платками, он поклонился и оценил аплодисменты – приглушенные хлопки одетых в перчатки рук, потом открыл рот, чтобы объявить следующий номер. Какой-то миг, пустой и тягучий, Картер смотрел на море вуалей и чувствовал, что его зрительницы, все и каждая, пережили ужасное. Хотелось сказать: «Как знают некоторые из вас, моя жена погибла». Губы дрожали.
Потом: колода карт оказалась в его руке. Картер взглянул на нее, как на гнилое яблоко, но сказал бодро: «Для следующего фокуса нужны два добровольца». То, что произошло следом, заставило его попятиться: руки взметнулись вверх. Все. Столько сразу: десятка два или даже больше худеньких рук в перчатках тянулись, прося, чтобы их выбрали. И звуки, такие приятные юные голоса. Он никогда не слышал, чтобы эти женщины говорили, но сейчас они просили разом: «Я! Выберите меня!»
Картер смотрел на женщин, не в силах сдержать улыбку. Что-то сломалось в нем, старое и непомерно тяжелое. Он сказал: «Замечательно! Вас так много!»
Гриффин запрокинул голову и потер затекшую шею. Последние пять страниц подшивки описывали несколько мировых турне Картера. Были вести из Соединенных Штатов, Индии, Китая и с Цейлона. Не сообщалось ни о чем примечательном, сопоставимым по масштабу с нападением пиратов, островом в подарок или трагической смертью жены. На каждом представлении Картер говорил: «Сегодня, как и всегда, я выложусь перед вами целиком».
Была еще совсем короткая заметка от 20 июля сего года, обещающая две недели незабываемых выступлений в театре «Курран», и последняя, от 25 июля: «Президент Гардинг посетит выступление Великого Картера».
Гриффин прочел ее внимательно, выискивая признаки заговора.
– Чарльз Картер, которому глубоко плевать… нет, Чарльз Картер, который, будь он хуже воспитан, объяснил бы, сколь непримечательное событие – появление президента на этом шоу… нет, как насчет вот такого…
– Чарли, – сказал Ледок, понимая, что больше одного слова ему не вставить.
– Чарльз Картер уходит на покой, – спокойно произнес Картер и взглянул на Ледока.
– Не держи меня в подвешенном состоянии. – Ледок пожал плечами. – Я уже сказал: нажми курок, и дело с концом. Мне-то что?
Этот конкретный разговор происходил на складе бутафории в Восточном Окленде 24 июля 1923 года. Они заранее договорились устроить в этот день выходной («24-го представления не будет», – стояло в расписании) из-за необычной страсти Ледока.
Картер привязался к своему постановщику эффектов – не только из-за общей любви к искусству и пережитых вместе испытаний, но и потому, что тот, как и он сам, был белой вороной. По какой-то странной прихоти судьбы Ледок родился в семье ростовщиков с неслыханным призванием: он хотел собирать механизмы. Часы. Счетные машины. Автоматы. Он был первым в классе по физике и так рвался мастерить странные и сложные предметы, что готов был покинуть дом. Однако не стоило беспокоиться – никому в Бельгии или по соседству не требовался изобретатель-еврей.
Тут Ледок услышал про Робер-Удена с его механическими игрушками и понял, что эта дорога открыта. Он переехал в Лондон и стал работать у Маскелайна. «Мы на девяносто девять процентов понимаем, как устроена Вселенная, – сказал он Картеру однажды в начале знакомства. – Это ее механизм, шестеренки, то, из чего мы сделаны. Однако оставшийся процент тормозит шестерни. Это инерция. Никто не знает, как она действует, однако она есть. Вот этот-то один процент – вмешательство нашего творца. Сложите вместе одно и другое, энергию и инерцию, объяснимое и необъяснимое – получите то, чем мы с вами зарабатываем на жизнь, наш хлеб».
Когда он что-нибудь мастерил – спиритический кабинет или неисчерпаемый ящик, – то мог работать ночи напролет, одновременно накладывая жесткой кисточкой шеллачную политуру и поучая Картера.
Ледок был большим знатоком магии в Ветхом Завете и мог обсуждать ее возрождение в Средние века параллельно, скажем, с ранними инженерными решениями в жерновых мельницах, но интерес к высоким материям мерк в сравнении с той страстью, которую он – изумляя всех своих знакомых – питал к боксу.
Как пристало европейскому еврею, Ледок был абсолютно Равнодушен к американскому спорту – регби, бейсболу и иже с ними. Однако он восхищался боксом и в особенности одним конкретным боксером – Бенни Леонардом, «профессором», двадцатисемилетним евреем с манхэттенского Ист-Сай-да. Бенни Леонард был чемпионом в легком весе, но утратил титул и сегодня, 24 июля, в поединке с Лью Тендлером надеялся его вернуть.
