– Он выглядел веселым? – спросил Штуц.
– Ну, ты знаешь, как он выглядит, – отвечал Самюэлсон.
Все снова засмеялись.
– Может, готовится к гимнастическим упражнениям, – заметил Холлиз, откусывая пирог. Опять послышался смех, и Холлиз поднял голову. – Что такое?
– Это ты классно припечатал, – сказал Штуц. – Просто мастерски.
О'Брайен добавил:
– А после гимнастических упражнений надел юбочку и отправился на каток.
– Нет, серьезно, – сказал Холлиз. – Потому что вчера в шесть я видел, как он занимается гимнастикой.
– Где? Чего он делал? – угрожающе произнес Штуц. – Ноги задирал?
– Да, и это тоже. – Холлиз говорил так, будто точность может принести ему популярность. – Бегал, разминался. Я считал: он двадцать пять раз подтянулся и сто раз отжался. Когда я уходил, он приседал.
– И когда именно это было? – Никто не заметил прозвучавший в голосе Самюэлсона холодок.
– На эспланаде, около шести утра.
Штуц присвистнул.
– Это не тот Гриффин, про которого я слышал.
Самюэлсон сказал:
– Наверное, отлупив О'Брайена, он почувствовал себя героем.
Дразнить О'Брайена было весело: Штуц и Самюэлсон поочередно выступали в роли матадоров. Потом все четверо принялись обсуждать перемену в Гриффине, пока Штуц, подмигнув, не спросил:
– Кстати, Холлиз, что ты делал на эспланаде в шесть утра? Холлиз покраснел и утерся салфеткой.
– Ничего. Так, одна девушка.
После этого и до конца завтрака любая его реплика вызывала взрыв смеха и очередные колкости со стороны задетого Самюэлсона.
Рано утром во вторник Картер шел по Лейк-Шор-авеню. Он не помнил, когда в бедном старом Окленде последний раз стояла такая погода: воздух благоухал, будто где-то рядом только что испекли хлеб. На озере сидели лысухи, рядом на траве клевали семена канадские гуси, нырки и белые Цапли. Картер перешел на другую сторону авеню, чтобы лучше видеть птиц. До переправы было далеко, но сегодня прогулка бодрила. Будь у него такая привычка, он бы запел.
На пароме Картер стоял, засунув руки в карманы и постукивая по сигарному футляру. Он пытался постичь концепцию Денег, которая всегда была выше его разумения. Чтобы отправиться на гастроли, нужен капитал, чтобы поставить новую иллюзию – тоже. Это понятно. А выступления приносят деньги. Но вот частности – как недельные сборы в буэнос-айресском театре «Бродвей» становятся пригоршней серебряных долларов – оставались для Картера загадкой, подобно водопроводной системе, наполняющей его ванну.
Если верить афишам, Тёрстон потратил пятьдесят тысяч долларов на иллюзию с исчезновением лошади. Картеру, чтобы осуществить свой замысел, потребуется не меньше. Воображение быстро переключилось с ответственности за деньги на то, как весело их будет тратить. Он произнес одними губами: «Дамы и господа, представляю вам умного эльфа, существо из другого мира».
Сдвинув канотье на затылок, Картер оглядел палубу. Все эти пассажиры – его потенциальные зрители. Есть одинокие мужчины, есть семьи с детьми-школьниками. Каждый заплатил по пять центов за поездку на пароме, строительство которого тоже потребовало вложений. Если деньги – не бесконечная субстанция, то откуда они берутся изначально?
На деревянной скамейке сидели, прислонясь друг к другу, две девушки в помятых вечерних платьях. Картер взглянул на их коленки – ничего там нарисовано не было.
Паром подошел к пристани, и Картер сошел на берег. Радуясь, что магазины уже открыты, он нырнул под салями, болтающиеся над входом в бакалею «Нью Юнион», любимый магазин Джеймса. Импортных и отечественных вкусностей здесь было столько, что посетитель ощущал себя не в бакалейной лавке, а в пещере Али Бабы. Картер некоторое время бродил между сыров и засахаренных фруктов, прежде чем нашел и купил великолепный итальянский батон, а заодно разных пирожных и булочек.
Через несколько минут, неся в руке розовую коробку, он вошел в Ферри-билдинг – меблированные комнаты на Коламбус-авеню, на полпути от пристани к району, где располагались театры. Впервые Картер вступил сюда однажды рано утром в 1911 году, чтобы объявить, что отныне выступает вместо Мистериозо. Сегодня он нажал кнопку рядом с медной табличкой: «Дж. Картер и Т. Крандалл».
Джеймс Картер поселился тут в 1920 году и превратил верхний этаж в пентхауз. Здесь он жил в свое удовольствие и отсюда, когда хотел, звонил в контору спросить, какой доход приносят его инвестиции.
Джеймс взялся вести дела Великого Картера еще в 1917 году, когда тот вернулся на сцену. Это означало, что за средствами на новую иллюзию надо было с протянутой рукой идти к младшему брату. Он решительно позвонил, жалея, что принес пирожные, а не цветы.
Джеймс открыл сразу. Его золотые кудри поредели, но пока не поблекли. На нем был халат с монограммой – подарок Картера – поверх синей шелковой пижамы.
– Чарли! – воскликнул Джеймс. Потом: – Итальянский батон! – и наконец обнял брата.
Картер обхватил руками Джеймса – что было сейчас заметно труднее, чем два года назад. Очевидно, в путешествии он поддерживал силы мучным и сладким.
Джеймс с гордостью выпрямился.
– Толстею.
– Да ты просто турецкий паша!
