Самюэль ответил ударом на удар, заявив, что поведение Ирла достойно порицания, несовместимо с его статусом коллеги по кабинету министров и что, как министр образования, он показывает дурной пример молодежи. А Маккензи, отчаянно пытавшийся раскопать свои затерявшиеся родные корни, восстал против высказанного Вултоном в Манчестере мнения о необходимости «возродить чисто английские ценности» и голосовать для этого за чисто английского кандидата, заявив, что он оскорбил пять миллионов шотландцев. Стремясь вырваться вперед, газета «Сан» интерпретировала слова Вултона как злобный антисемитский выпад против Самюэля, и еврейские активисты с ходу бросились сотрясать воздух гневными протестами и заполнять жалобами газетные колонки, отведенные для писем читателей. Раввин избирательного округа, по которому баллотировался Самюэль, обратился в Управление по вопросам расовых отношений, требуя провести расследование, как он выразился, «самой отвратительной со времен Мосли» вылазки высокопоставленного политического деятеля. Вултона не обескуражила эта чрезмерно бурная реакция. «Еще недели две, — сказал он одному из своих единомышленников, — все будут не столько слушать меня, снолько всматриваться в конфигурацию моих ушей.»
Уже в полдень в среду Урхарт пришел к выводу, что все готово дли его выступления с открытым призывом «вернуться к тем стандартам личного поведения, которыми славится наша партия и без которых становится невозможным нормальное функционирование коллективного правительства.» Его заявление получило громкий отклик в редакционных статьях, хотя на первые полосы газет по-прежнему выплескивались свежие волны междоусобной перебранки.
Когда Матти появилась днем в пятницу в офисе Престона и спросила, не хочет ли он ознакомиться со статьей, в которой под иным углом рассматривается состязание кандидатов, в его ответе не чувствовалось никакого энтузиазма.
— Господи! Когда же, наконец, мы снова вернемся к настоящим новостям? — восклиннул он. — Я не знаю, нужно ли еще выделять место для всей этой поножовщины, которая, наверное, уже всем надоела?
— Та поножовщина, о которой я хочу написать, совсем иного свойства.
Не обращая внимания на Матти, он продолжал рассматривать гранки следующего газетного выпуска, но это не смутило ее.
— Выборы лидера партии проводятся в связи с уходом Коллинриджа в отставку из-за обвинения его в том, что вместе с братом они спекулировали акциями, используя подставной адрес табачной лавки в Паддингтоне и филиал Турецкого банка. Я думаю, мы можем доказать, что все это было сфальсифицировано.
— Какого черта, о чем ты говоришь? — Престон наконец поднял голову.
— Его ошельмовали, и я думаю, что мы сможем это доказать.
Престон не мог вымолвить ни слова. Челюсть у него отвисла, и из-за огромных стекол очков, красовавшихся у него на носу, Матти казалось, что в эту минуту она разговаривала с аквариумной золотой рыбкой.
— Вот, посмотри, Грев, что мы имеем. -Она подробно рассказала, как проверила компьютер в штаб-квартире партии и обнаружила подделку в файле подписки.
— Его специально фальсифицировали так, чтобы связать напрямую подставной адрес в Паддингтоне с Чарльзом Коллинриджем. Но ведь тем адресом в Паддингтоне мог воспользоваться любой желающий. Я вообще думаю, что, Чарльз Коллинридж и близко-то к Паддингтону никогда не был! Этот адрес ангажировал от его имени кто-то другой.
Теперь Престон был весь внимание. — Этим утром я сама отправилась в Паддингтон. В той же самой лавке абонировала подставной адрес на совершенно фиктивное, не имеющее ко мне никакого отношения имя. Потом доехала на такси до Турецкого банка и открыла счет на то же самое вымышленное имя — правда, не на 50 000, а всего лишь на 100 фунтов стерлингов. На все это у меня ушло меньше трех часов — от начала до конца. Так что теперь я могу, используя фиктивный банковский счет, заказывать различную порнографическую литературу и посылать ее на тот адрес в Паддингтоне, тем самым нанося изрядный ущерб одному совершенно не имеющему к этому отношения политическому деятелю.
— Э… кому? — Престон все еще не совсем схватывал то, что она ему говорила.
Матти засмеялась и бросила ему на стол банковскую чековую книжку и квитанцию владельца табачной лавки. Он нетерпеливо схватил их и впился глазами в фамилию, на которую они были выписаны.
— Лидер оппозиции! — испуганно вскрикнул он. — Черт возьми, что ты натворила?
— Ничего, — сказала она с торжествующей улыбкой. — Кроме того, что доказала: Чарльз Коллинридж почти наверняка был ошельмован, скорее всего, он и близко не был от лавки табачника в Паддингтоне и Объединенного банка Турции, а потому и не мог купить те акции.
Престон держал донументы на расстоянии вытянутой руки, словно ждал, что они вот-вот вспыхнут.
— Что означает, -продолжала она, — что Генри Коллинридж ничего не говорил своему брату о «Ренокс кемикл»… — По ее интонации было понятно, что это еще не все, что она собирается что-то досказать,
— И? И что? — нетерпеливо спросил Престон.
— И что ему не было никакой необходимости подавать в отставку!
