– Почти каждый день.
– Хорошо, – о чем-то задумалась Самоварова. – А к участковому присмотрись, – добавила она уже по-матерински тепло и, наскоро приобняв Жанну, поцеловала ее в напудренную щеку. – Я имею в виду как женщина присмотрись… Сейчас в органы все чаще приходят молодые честные ребята. А этот симпатичный, шустрый, да еще и с самоиронией, что в наше пафосное время тем более ценно, – и она снова невольно хмыкнула, вспомнив его визитку на столе.
Жанка мигом ожила, картинно закатила глаза и, фыркнув, как кошка, пошла искать кофе.
В детстве я любила болеть и любила, когда болела мать: простудой, гриппом, чем угодно, только не похмельем. Разница была в запахе. Когда она отлеживалась у себя после очередных возлияний, мне и подходить к ней не хотелось: тяжелый запах перегара, казалось, пропитывал не только ее комнату, но и всю квартиру. И даже аромат духов, которыми она всегда щедро поливалась, не спасал, а только усиливал ощущение разъедавших ее пороков.
А запахи чая с мятой и медом, календулы, аэрозолей для горла, маслянистых травяных капель для носа и даже горчичников мне нравились.
Это были добрые, уютные запахи.
И еще был запах морозца из окна – мать, как и положено при карантине, часто проветривала комнаты.
Вне зависимости от того, кто из нас болел, мы подолгу (а иногда целыми днями) лежали в постели – ее или моей. Ее постель я почему-то любила больше.
Даже если она молча читала книгу, думая, что я, измученная температурой, наконец заснула, мне было спокойно и хорошо, и никакая болезнь была не страшна.
В эти, пожалуй, самые счастливые в моем детстве часы, я фантазировала, будто плыву с ней куда-то на уютной, небольшой, защищенной от всех напастей лодке, а река за нашим бортом – это поток ее мыслей, которых я не понимала, но безоговорочно вбирала в себя.
Потертый дубовый комод, стоявший напротив ее кровати, по-стариковски хитро улыбаясь, дремал вместе с нами.
Тряпичный человечек в такие дни тоже был счастлив.
Будто выпросив у матери, как долгожданную награду, ее заботу и внимание, он с довольной улыбкой тихо сновал по паркету в своих клетчатых разношенных тапках и время от времени, едва слышно, чтобы не спугнуть нашу идиллию, возникал на пороге комнаты, чтобы проверить, как там его девочки.
Когда мать просила, он без лишних споров бежал в аптеку или магазин, а если она начинала на что-то сердиться – умело уворачивался от любого возможного конфликта. И еще в эти дни он не пил. Даже пиво.
В своей семье мне, похоже, удалось стать ее полной противоположностью.
Я, самодрессированная душистая собачка, умею угадывать многие желания Андрея еще до того, как у него назреет какое-либо недовольство.
Из меня каким-то чудом вышла неплохая мать, но в ипостаси жены моя ценность (я так думаю) даже выше.
А как еще?
Бабка – за дедку, дедка – за репку…
Если не уважаешь и не ценишь супруга (или, по крайней мере, с усердием не демонстрируешь уважение), ребенок это быстро почувствует и вырастет нравственно нездоровым…
Дуалистичным.
Лживым.
Потенциально неверным.
Или во всем и всегда считающим себя виноватым.
Уж мне-то это хорошо известно!
К тому же история дает нам массу примеров: известные психопаты и убийцы были по большей части из проблемных семей.
Когда Тошка болеет, я сама ныряю к нему в постель и подолгу лежу с ним, пока у него не спадет температура.
Уютная лодочка, защищая от всех напастей, несет нас от берега к берегу сквозь его цветные беспечные сны, сквозь мои воспоминания и тревоги, сквозь далекие годы, непроходящую боль и расстояния. Несет, несет, и нет-нет да подплывет к выжженной земле с покосившимся обгоревшим домом…
Нет, домиком…
Все равно – домиком!
Но мы, сынок, проплывем с тобой мимо.
Завтра большой праздник – День Победы.
Андрей, извинившись, заранее предупредил, что уедет до вечера в Москву.
У его родителей уже много лет в этот день собирается большая компания нафталиновых мамулиных подруг и отцовских тыловых генералов.
Андрею нельзя нарушить традицию, он просто обязан быть с ними.
А я?
А мне ребенка оставить не с кем, по выходным к нам няня не приезжает, таков уговор.
Я решила организовать работягам праздник: куплю шашлыка и водки, заставлю Жанку накромсать кастрюлю оливье, а еще рыбки хорошей куплю – баловать так баловать!
Жанка уже с утра надутая – Ливреев к нам завтра не приедет.
Праздник же, ему из дома сложно смыться, да и надо ли ему там обострять?
Похоже, он начал больше, чем положено, думать о Жанке…
А ты, мой неведомый друг, не скучай, я скоро вернусь в наш с тобою домик.
Здесь мне думается и пишется намного спокойней – уверена, искать дневник по карманам старых обносков в коридоре никто не станет.
Я все пытаюсь представить себе человека, который все это прочтет, хотя бы пофантазировать, какое у него, то есть у тебя, может быть имя.
Я почему-то уверена в том, что ты – женщина.
Мужик давно бы уже бросил в топку чужие сопли, размотанные на десятки страниц.
А если ты это читаешь, значит, ты – женщина!)
