– Я думаю так: у человека, привыкшего страдать, часто деформируется восприимчивость к страданию других. Когда работала в органах, я это наблюдала сплошь и рядом, как у преступников, выросших в агрессивной и неблагоприятной среде, так и у некоторых моих коллег, психика которых не выдерживала столкновений с жестокостью и выставляла защиту, которая выражалась в невосприимчивости к страданиям других людей. Логично же?
– Нет, не логично. Это не про Алину! Она не могла в здравом уме поступить так с мужем, каким бы он ни был, с собственным сыном, со всеми нами… Ее могло выманить отсюда только что-то сверхважное.
– А это уже в точку. Что-то сверхважное в
– Ну и что же это, по-вашему?
– Именно поэтому я очень прошу тебя сосредоточиться и вспомнить все странности в ее поведении в последнее время.
– Кроме внезапного увлечения скандинавской ходьбой я ничего такого не замечала, вот вам крест! Да, она часто нервничала из-за Андрея или из-за ремонта, бывало, зависала, словно не слыша моего вопроса, особенно в последние дни. Частенько жаловалась на давление… Блин, мы все в разной степени психи, и давление у каждого второго в этом гребаном климате скачет! Варвара Сергеевна, она же мне все рассказывала, все! Даже то, что в последнее время ей казалось, будто Андрей ей изменяет. И это ее очень ранило, понимаете? Хоть она и не опускалась до слежки и скандалов. Она не хотела грязи. Она хотела сохранить семью!
– Пока ее внутренний ресурс не иссяк, она действительно только этого и хотела.
– Блин… Но чтобы такое двуличие! Где же здесь правда?!
– Правды всегда две. Одна – внешняя, другая – внутренняя. Когда им удается между собой договориться, наступает гармония, если нет, то крах.
– Пф… Не могу я больше это слушать, Варвара Сергеевна! – Жанка даже прижала руки к ушам. – Я только одного не понимаю, как вы обо всем узнали?
– Об этом могла узнать и ты, если бы была к ней повнимательней, но так сложилось, что узнала я, – уклончиво ответила Самоварова.
В начале беседы она намеревалась рассказать Жанне про Алинин дневник, хотела раскрыть ей почти все имевшиеся у нее на руках карты, но, видя, в какой шок повергли Жанку ее слова, Самоварова поняла, что сейчас это будет не только лишним, но даже опасным.
Брусчатые настилы, разбросанные по участку, затрещали под тяжестью чьих-то шагов.
Раздвинулись кусты, и перед ними явилась женщина с волосами, выкрашенными в цвет слабо разведенной марганцовки.
Андрей избегает меня.
Я чувствую, его раздражает почти любая моя фраза, любой невинный вопрос.
Единственная тема, которую он все еще поддерживает, – наш сын, да и то если мне необходимо обсудить с ним что-то по существу.
Единственный контакт с ним, на который я все еще могу рассчитывать, – сексуальная близость.
Все остальное пространство вокруг него давно занято проблемами по работе, движением денег и снова проблемами. Я знаю, сейчас у него сложный период в бизнесе, но нельзя же со мной как с вещью…
Давай-ка порассуждаем о правде.
Не какой-то абстрактной, а о правде сосуществования самых родных друг другу людей: мужчины, женщины и их ребенка.
Правда и презрение – два слова на одну букву, похожую на виселицу.
Мать, при всем том, что ты о ней уже знаешь, имела только одну понятную мне цель – сохранить семью и часто кричала, что делает это ради меня.
А то, что я с раннего детства задыхалась от их несчастливости, – это, похоже, не приходило в голову ни ей, ни отцу.
Потому что ребенок – это как бы не полноценная личность, это атрибут.
Иллюстрация того, что у мужа и жены все в порядке с детородной функцией, что жизнь, просочившаяся сквозь пальцы, прожита вроде бы не напрасно. А еще ребенок – это часто повод для гордости: вот, посмотрите, как он/она играет на фортепьяно или цитирует в восемь лет Толстого, или играет в хоккей, рисует и поет.
А то, что ребенок как никто другой чувствует царапающую фальшь, что он не понимает, почему взрослые рассказывают ему о каком-то прекрасном мире, который сами даже не сумели подглядеть в окно, – это в расчет не берется.
Когда мать была «в себе», я время от времени неловко и неумело пыталась сказать ей о том, что меня сильно ранит их пьянство и бесконечные скандалы.
В ответ она недоуменно вскидывала брови и окатывала меня презрительным взглядом, вопящим о том, что именно моя неуместная и никому не нужная правда представляет угрозу для нашей семьи.
Отец же, отведя глаза, старался перевести разговор на другую тему.
«Ты, главное, учись хорошо, и будет тебе счастье», – вот что я слышала чаще всего, когда пыталась с кем-то из них поговорить.
Пожалуй, эта расхожая установка цепко объединяет детей алкоголиков и неудачников, изменщиков и бытовых психопатов.
Я и старалась учиться хорошо.
А в пубертатном возрасте, в одиночку борясь с выбросом гормонов, прыщами и жуткими комплексами, стала родителем своим собственным родителям, которых надо было то мирить, то проучивать угрюмым молчанием, а еще не шуметь, чтобы они иногда высыпались, и часто мыть в пропахшей перегаром и никотином квартире пол.
