Едва мы закончили перевязку маленького пациента, как вновь истошно завопила ручная сирена воздушной тревоги. Подхватив и канистры, и раненого малыша на руки, мы бросились в ту сторону, в какую бежали и немногочисленные жители, уцелевшие после первого налета. Тонкий режущий душу свист реактивного двигателя над головой, — и мы дружно катимся по траве. Ба-бам, ба-бам! Грохот, грязь, в отбитых ударной волной ушах наступает глухая тишина. Поднимаю разом потяжелевшую голову, надеясь понять, откуда грозит основная опасность. И тут же два F-104, прозванные в нашей среде «летающие гробы», небрежно, будто для острастки постреливая из пушек, молниями пронеслись над нами, круто поднимаясь к зениту. Бросаю взгляд вокруг себя. Вижу, что сзади набегают несколько припозднившихся женщин. Поймав за юбку какую-то истошно визжащую молодку, я чуть не силой вручаю ей ребенка и сам несусь обратно, на поиск брошенных на полдороге пустых канистр. Поднимаю их с земли и (что делать) несусь их наполнять. Видно, что на сей раз, после второй атаки, поселок опустел совершенно. Справа смрадно чадит авторемонтная мастерская, и я огибаю ее, рассчитывая, что топливные емкости должны быть где-то поблизости. Вскоре за просевшей после взрыва стеной пыли вижу древний грузовичок с простреленным передним колесом и заветной емкостью солярки, пристроенной в его кузове. Дверь в кабину откинута в сторону и вся изрешечена пулями и осколками. Оттуда боком свешивается убитый наповал водитель в военной форме. Он, бедняга, видимо, намеревался вывезти топливо, но не успел. Цистерна тоже повреждена в нескольких местах, и тоненькие струйки мутноватой, некачественной солярки сбегают по ее ржавой стенке.
— Хоть бы все не вылилось, Господи, — бормочу я, торопливо заталкивая первую канистру под тощий ручеек так необходимого нам горючего, — только бы успеть пару канистр наполнить!
Оставаться около машины в тот момент, когда самолеты вновь могли явиться на очередную штурмовку, было крайне опасно. Бензин, оставшийся в се баке, и вытекающие остатки солярки могли дать просто сверкающую (в прямом смысле этого слова) добавку к взрыву даже самого маленького снаряда. Нервно стучу пальцем по канистре. Нет, все еще лишь четверть налилась. Вот если бы как-то накренить всю машину… Но как это сделать? Уцелевшее колесо, что ли, отвинтить? А чем?
И тут я вспоминаю о пистолете, без всякой пользы вот уж какой день болтающемся у меня за поясом. Ящерицей выползаю из-под цистерны и вытаскиваю «ТТ». Сердце стучит, словно паровой молот, руки прыгают и, чтобы не дай Бог не промахнуться, подношу ствол почти к самому ободу (хоть бы канистру отодвинул для приличия). Выстрел! Машина со свистом оседает еще глубже, и ток солярки усиливается. Ударом ребра ладони поспешно сбиваю пробку со второй канистры и протискиваюсь с ней в резко уменьшившийся просвет. «Вот теперь порядок, — думаю с некоторым облегчением, — теперь быстро наполнится».
Откуда-то сзади плавно нарастает знакомый свист реактивных двигателей, и я инстинктивно сжимаюсь в еле видимый сверху комочек.
— Что же вы, суки, не отвалите-то отсюда? — негодую я в душе и в бессильной злобе сжимаю кулаки. — И так уже все разгромили.
«Ох, как они сейчас врежут по этой дурацкой машине, — нетерпеливо толкаясь, лезут в голову непрошеные мысли, — то-то славный шашлык из меня получится!»
Неожиданно слышу характерный стук ожившего зенитного пулемета. А через какие-то мгновения и ответную пальбу, но уже с самолетов.
— Вот спасибо, вот спасибочки, — словно в забытьи бормочу я благодарность неизвестному пулеметчику, поспешно закрывая наконец-то наполнившуюся емкость, — век тебя не забуду.
Поскольку вторая канистра полна, я, словно кокосовый краб, задом выползаю из-под изувеченной машины. Утираю обильно льющийся со лба пот и вскидываю глаза к небу. Самолетов пока не видно и я, подхватив сильно потяжелевшие банки, грузно семеню к окраине. Короткий парализующий волю свист и плотная ударная волна мощным пинком сбивает меня с ног. Над головой проносится такая волна жара, что даже волосы на затылке начинают трещать. Вскакиваю и бегу уже в полную силу, откуда только прыть взялась! Пробежав метров двести, обессилено падаю и только теперь оборачиваюсь. Недалеко от меня жарко полыхает здание колхозного свинарника, и из его ворот с истошным визгом разбегаются сумевшие как-то вырваться животные. Веду взглядом по сторонам и вижу, как от единственно уцелевшего здания поселковой конторы, пригибаясь чуть ли не к самой земле, бежит Камо.
— В порядке, Саньчо? — кричит он, видя меня в лежачем состоянии.
Я киваю. Он подхватывает одну из моих канистр, и мы с ним несемся еще метров триста, пока не добираемся до длинного, так называемого «общественного» окопа. Скатившись в перекрытое бамбуковыми щитами некое подобие блиндажа, мы некоторое время лежим неподвижно, жадно глотая ртами сизый от гари воздух.
— Что, дальше идем? — спрашивает меня Камо, несколько отдышавшись.
