В выходной я отправился к нему. Мне впервые предстояло вот так, с глазу на глаз, встретиться с живым писателем. Я волновался и лихорадочно готовил речь. Нужно было сказать самое главное: что его талант необходим, очень нужен людям, и чтобы он никогда в этом не сомневался. Напоследок я решил пожелать ему здоровья и бесстрашия.
Разыскав дом, поднявшись на писательский этаж, я позвонил в дверь.
— Кто там? — прокуковал снизу тоненький детский голосок.
— Свои, — после некоторого раздумья ответил я.
— Тогда не открою, — сказал ребенок.
— Деточка, позови, пожалуйста, папу.
— Папа в уборной. Выйдет, тогда позову.
Мне стало весело. Своей прямотой и непосредственностью маленький Сергеев очень напоминал Сергеева-большого. Тут послышались шаги, и дверь открыл он. Честно говоря, я представлял себе талантливых писателей немного иначе. Передо мной в одних джинсах стоял здоровенный юноша, он немного пританцовывал под музыку рок-ансамбля и безмятежно почесывал голую безволосую грудь. Оказывается, именно в этой груди таилась чуткая и нежная сила, которая так меня подкупила. Он глядел на меня без всякого интереса, как-то лениво-нагловато. Бицепсы его жадно подрагивали. Я никогда не понимал, что такое талант с кулаками, талант и кулаки казались мне вещами несовместимыми, взаимоисключающими, но сейчас я был готов поверить, что уже бывает и такое, в конце концов, должны же эволюционировать и таланты.
— Очень рад познакомиться, — начал я, отступая на всякий случай немного назад, — спасибо вам за вашу книгу.
При слове «книга» парня передернуло, он ухмыльнулся, зевнул, крикнул фальцетиком: «Папочка, это к тебе!» — и заботливо указал мне босой ногой на дверь в глубине прихожей. Поправив галстук, я вошел.
Мой Сергеев то ли полусидел, то ли полулежал на стареньком, прожженном чайником диване и кротко глядел на внука, который старательно откручивал ему безымянный палец. На вид молодому писателю было никак не меньше пятидесяти, но в полупотухших его глазах стояла такая усталость и тишина, словно он прожил на этом свете лет двести, причем половину из них проработал в каменоломнях. Рядом за столом сидели две женщины. Одна помоложе — видимо, жена писателя, и седенькая старушка, наверное, мать или теща. Они молча пили чай, макая в него сухари.
— Добрый день, простите за вторжение, — снова начал я, — дело в том, что неделю назад я прочитал вашу книгу…
Не успел я это сказать, как произошло что-то странное. Писателя перекосило, будто любознательный внучок что-то все-таки открутил, он мелко затрясся и стал валиться на бок. Внучок заревел, женщины бросились к Сергееву, подняли его и оттащили на прежнее место, поджав для прочности подушкой.
— Зачем же вы так? — его жена укоризненно поглядела на меня, — сразу видно, что вы не имеете никакого отношения к литературе.
— Конечно, ради бога простите, я не знал… И что, так всегда, когда речь заходит о его книге? — шепотом спросил я.
— Нет. Раньше этого не было. Только последние пятнадцать лет.
— Так, выходит, он ждал ее, он ждал свою книгу… — догадался я, но она тотчас прижала к губам палец, и я замолк.
Жена подошла к Сергееву, ласково его поцеловала и сделала какое-то очень интимное, материнское движение: мне показалось, она проверила, не мокренький ли он.
— Успокойся, Коленька, успокойся, — тихо уговаривала она, — ведь доктор еще в семидесятом году сказал, что это у тебя просто депрессия. Она скоро кончится, и все будет хорошо. Ты ведь у нас умница, ты честный, гордый… У тебя ничего нет, но зато есть самое бесценное — совесть и талант, а у других нет ни совести, ни таланта, поэтому они и вынуждены иметь все остальное. Просто, Коленька, всякий талант должен выдержать проверку временем…
Сергеев не отвечал. Он сидел неподвижно, его глаза застыли, и только улыбка, адресованная внуку, напоминала, что он еще живой.
Я понимал, что явился не вовремя, что надо уходить. Стараясь произносить слова как можно мягче и безобиднее, улыбнувшись, я все-таки сказал:
— Большое спасибо. Я тоже верю, что все будет хорошо и вы опять возьметесь за перо.
Не успел я договорить, как вновь произошло что-то странное. Писатель опять затрясся, остальное семейство принялось яростно плевать через левое плечо, причем внучек плевал прямо в меня. После этого все трое стали неистово колотить по твердому и деревянному — сперва по столу, а потом по спинке дивана, отчего старенький диван накренился и Сергеев, не прерывая своей думы, выкатился почти на середину комнаты.
Что было дальше, я не знаю. К Сергееву кинулась жена, старуха с криком: «Дьявол! Дьявол! Изыди!» — бросилась ко мне и вместе с мальчиком, который все приговаривал: «Это не я ему открыл, не я, я бы ему никогда не открыл!» — вытолкали меня сперва из комнаты, а потом из квартиры.
По дороге домой я думал о том, что молодой писатель Сергеев выдержал проверку временем, и уж теперь никто не помешает ему жечь глаголом сердца людей.
