Я сказал «событие», потому что с детства люблю книгу, и даже школе не удалось убить во мне эту страсть. Помните прививки от оспы? Вместе с вакциной тебе вводят капельку самой оспы, чтобы выработать иммунитет и навсегда защитить организм от страшной болезни. Примерно так же обстояло с литературой. В наши неокрепшие детские организмы резко вводили «образы» — образ Татьяны, образ Печорина… — и у большинства сразу и на всю жизнь вырабатывался стойкий иммунитет против Пушкина и Лермонтова. Правда, нашему классу повезло. Старая учительница ушла на пенсию, новой долго не было, почему-то ее заменял физкультурник — пружинистый Ким Иванович со свистком на груди. Он относился к неведомому предмету так же запросто, весело, как к стойке на голове, футболу, и из всей сокровищницы мировой литературы мы успели изучить одну книгу: «Вратарь республики». Кто знает, может быть, именно поэтому я до сих пор обожаю тугую корочку переплета, а при виде вывески с коротким словом «Книги» мое сердце до сих пор замирает в ожидании чуда.
Много лет я регулярно заглядываю в наш книжный. Там светло, просторно и тихо, как в агитпункте. Трогаю переплеты, вдыхаю любимый запах свеженапечатанных букв и, надышавшись до одури, ухожу, почти всегда ни с чем, а на следующий день почему-то иду сюда снова, опять трогаю, дышу и листаю, листаю… благо ко мне привыкли, как к серому толстому коту, зевающему на подоконнике, и никто не обращает на меня внимания. «Ну ладно, — думаю я, — предположим, мне, в три года знавшему наизусть «Муху-цокотуху», действительно трудно угодить. Ведь, поднапрягшись, я, пожалуй, смогу вспомнить, как звали Грибоедова, в каком году родился Толстой и умер Достоевский, и, конечно, книжная индустрия не может ориентироваться на такую элиту. Однако этих книг, что лежат на полках, не желают читать и другие, даже те, кого никак не заподозришь в излишней интеллигентности. Так кого же дожидаются эти тонны бумаги? К кому обращены миллионы слов? И зачем и без того беременная продавщица тащит очередную кипу новеньких томов, которые, никого не удивив, никого не обрадовав, незваные и потому ни с кем не встретившиеся на этом свете, вскоре превратятся в новую бумагу, в новую кипу томов, и когда-нибудь другая продавщица в другом магазине так же обреченно вынесет их в торговый зал?» Я опять ломаю голову над этой загадкой. Наверное, мне, в четыре года влюбившемуся в Дюймовочку, сгоношившему свой пионерский отряд и Кима Ивановича со свистком отправиться в поход и искать то место, где Герасим утопил Муму, никогда ее не разгадать. Магазин закрывается. Переглянувшись с толстым котом, я ухожу, а назавтра после работы ноги сами несут меня сюда, и наивное сердце опять замирает, и я снова жадно вдыхаю этот запах, будто он может заменить живое слово и человеческую мысль.
И вот однажды я наткнулся на небольшую книжицу. Как положено, в начале было короткое предисловие редакции. Редакция уведомляла меня, что это первая книга молодого автора, что зачастую автор резковат в своих суждениях и оценках, но, поверьте, в общем-то парень он хороший, свой, работящий, так что не бойтесь, все-таки читайте, такие бескомпромиссные книги нам сейчас, кажется, очень нужны.
Пробежав глазами несколько страниц, я сразу почувствовал радость. Тут нельзя было ошибиться, и я радовался новому таланту, его уму, смелому и чистому, его азарту, его воображению, его дерзости и нежности, и радовался тому, что сам еще не разучился все это понимать. Заплатив деньги, подмигнув коту, я быстро зашагал домой, предвкушая хороший вечер.
Так и случилось. В отличие от редакции, автор не беспокоился, что я его неправильно пойму. Он не считал меня придурком, он доверял мне и сам был искренен, и уже за это хотелось расцеловать его в юные румяные щеки.
На следующий день, набравшись смелости, я позвонил в редакцию и попросил сказать мне номер его телефона.
— Это тот Сергеев, который написал трилогию «Ясные дали»? — переспросила секретарша. — Записывайте… — Она продиктовала мне телефон и добавила: — Только Василия Кузьмича сейчас в городе нет. Он задумал новую трилогию о людях Нечерноземья и поэтому, в поисках материала, уже второй месяц находится в Париже.
Трилогию, да еще «Ясные дали», мой Сергеев написать не мог, в этом я почему-то не сомневался.
— Мне не нужен Василий Кузьмич, — объяснил я, — мне нужен другой Сергеев, Николай, тот, у которого только что вышла первая книга.
Секретарша сказала, чтобы я обождал, и отложила трубку. Невольно я оказался в роли подслушивающего и узнал кой-какие новости литературной жизни. В частности, что в заказах вместо колбасы «Московской» будут давать «Сервелат», что поэтессе Чумовой тот австрийский бюстгальтер безнадежно мал и его сейчас пытаются натянуть в отделе публицистики. Наконец секретарша взяла трубку и спросила:
— У вашего Сергеева какой размер?
— Размер чего?.. — опешил я.
Но секретарша опомнилась, вздохнула, замолкла, вскоре ответила, что телефона у этого Сергеева нет и, что-то пожевывая и чем-то запивая, продиктовала мне его адрес.
